Глава 4. Цветы и клинки

Утро в лесу было туманным и хрустальным. Каждая травинка, каждый лепесток покрывались росой, словно слезами просыпающейся земли. Белоснежка, опираясь на грубый деревянный костыль, который Ворчун вырезал для неё, осторожно передвигалась по расчищенному саду. В руках она сжимала горсть скромных луковиц, которые Умник раздобыл где-то в своих странствиях.

Она сажала их с почти религиозной тщательностью, пальцы, ещё не до конца зажившие, с нежностью погружались в холодную влажную землю. Каждый цветок был для неё молчаливым обещанием жизни, протестом против того мороза смерти, что принёс ей Зильберталь. Здесь, среди простых вещей — запаха земли, труда рук, тихого шёпота леса — она находила кусочки самой себя, растерянные за годы жизни в золочёной клетке.

Этот мирный утренний ритуал был внезапно нарушен, когда её спина напряглась. Не звук, не запах — животное чутьё, пронзившее её вдруг, как укол. Она замерла, вслушиваясь. В чаще, за границей сада, мелькнула тень. Слишком крупная для зверя, слишком быстрая и целенаправленная. Лёд страха пробежал по позвоночнику.

Она рванулась к дому, забыв о боли, о костыле, который отчаянно стучал по земле. Дверь распахнулась с таким грохотом, что гномы, собиравшиеся уходить в шахту, вздрогнули и обернулись.

— За мной пришли! — выдохнула она, прислонившись к косяку, сердце колотилось где-то в горле. — В лесу... кто-то есть!

Ворчун, уже облачённый в кожаный фартук, первым подскочил к узкому окошку.
— Чёрт! — выругался он. — Не факт, что за тобой, принцесса. У нас тут врагов, блядь, не меньше, чем у королевского совета.

— Неважно, — резко сказал Умник. Его старческие пальцы с неожиданной ловкостью схватили со стола алмазную кирку. — Все внутрь. Белоснежка — наверх и спрячься.

Сердце выскакивало из груди, пока она, побежала, вернее, поплелась вверх по скрипучей лестнице, в свою каморку. В ушах стоял звон. Она метнулась к кровати и, откинув соломенный тюфяк, вытащила из-под него единственное, что взяла с собой из прошлой жизни — длинный меч отца. Он был тяжёл, неподъёмен для её хрупких рук, холоден и неуютен. Но это была её последняя связь с ним, с тем, кем она была когда-то.

Дверь с треском распахнулась. На пороге стоял Ворчун, его лицо было искажено не злобой, а холодной, собранной яростью.
— Что, блядь, ты делаешь? — рявкнул он, выхватывая у неё меч одной рукой, а другой хватая её за плечо. — Ты думаешь, это игрушки?

Он потащил её обратно вниз, к люку в полу, который она раньше не замечала.
— Вниз! — его голос был коротким, как удар хлыста. — Сиди тихо. Не высовывайся.

Он откинул тяжёлую крышку и практически столкнул её в тёмную яму. Она упала на мягкую землю, и люк захлопнулся над её головой. В кромешной тьме она услышала сдержанное дыхание. Кто-то коснулся её руки. Это был Просточёк. Рядом с ним жались Чихун и Соня.

Наверху разворачивался ад. Гремела битва. Топот, лязг металла о металл, сдавленные крики, яростные вопли Ворчуна, ругающегося на языке, которого она не знала. Пахло пылью, потом и страхом. Потом раздался оглушительный удар — и дверь в дом с треском выломилась.

В щель между половицами Белоснежка увидела огромные сапоги, забрызганные грязью. Мужчина, похожий на медведя, встал в проёме, его глаза блестели в полумраке хижины.

Инстинкт сжал её горло. Она отшвырнула костыль. Её пальцы нашли рукоять отцовского меча, прислонённого к стене. Он был невыносимо тяжёл. Мускулы на её тонких руках дрожали от напряжения, боль в боку вспыхнула с новой силой. Но она подняла его, встав между безоружными гномами и убийцей, перекрыв собой узкий проход вглубь подвала.

— Не... не подходи! — её голос сорвался на визгливый крик, но клинок в её руках был направлен прямо в грудь незваного гостя.

Мужчина усмехнулся, низко и страшно, и сделал шаг вперёд. Она отступила, загоняя себя в угол. Он занёс свой топор, широкий, с зазубренным лезвием. Смерть пахла потом и железом.

И в этот миг всё изменилось. Что-то тёмное метнулось сзади. Быстрый, как тень, удар. Мужчина замер, его глаза округлились от изумления. Из его рта вырвался странный, давящий стон. Топор выпал из ослабевших пальцев, и он рухнул на землю, обнажив стоящего за ним человека.

Это был молодой парень, почти юноша, с лицом, которое могло бы быть красивым, не будь оно испещрено тонкими шрамами, словно паутиной. Чёрные, бездонные глаза холодно оценивали ситуацию. В его руке был короткий кинжал, с лезвия которого капала алая кровь.

Белоснежка не сразу поняла, что произошло. Она всё ещё сжимала меч, её тело сотрясала дрожь. Потом её взгляд упал на мёртвое тело, на лужу крови, растекающуюся по земляному полу. И её прорвало. Рыдания вырвались наружу, слёзы текли по лицу, смешиваясь с пылью. Она тряслась, не в силах выпустить оружие.

Незнакомец медленно подошёл к ней.
— Всё кончено, — его голос был низким и на удивление спокойным. — Отпусти.

Осторожно, но твёрдо, он разжал её пальцы на рукояти меча и отложил его в сторону. Потом, не говоря ни слова, притянул её к себе. Она уткнулась лицом в его кожаную куртку. От него пахло дымом, хвоей и кровью. Он прикрыл ладонью её глаза, заслоняя ужас, и повёл из подвала.

Наверху царила странная смесь облегчения и напряжения. Гномы, запыхавшиеся, в синяках и ссадинах, но живые, уже праздновали победу. Увидев незнакомца, их лица озарились радостным облегчением.
— Дерок! Чёрт, хорошо, что ты появился!

Дерок. Это имя прозвучало как удар колокола.

Пока гномы занимались мрачным делом — убирали трупы, Дерок усадил Белоснежку на скамью. Умник подал ей отвар с сильным снотворным. Её веки отяжелели, мир поплыл, и вскоре она погрузилась в глубокий, безмятежный сон, где не было ни боли, ни страха.

Когда в хижине наконец воцарилась тишина, Дерок облокотился о притолоку и окинул гномов насмешливым взглядом.
— Ну что, — произнёс он с лёгкой, театральной надменностью. — С каких это пор вы, мои дорогие отшельники, взяли моду общаться с людьми? И почему я, ваш верный друг и поставщик, последним узнаю о таком... милом создании?

— Друг другом, а промысел промыслом, — угрюмо буркнул Ворчун, перевязывая свою рану. — Ты, Дерок, наёмник. А наёмники болтливы, как старухи на базаре.

Дерок приложил руку к сердцу с преувеличенной обидой.
— Ранен! Глубоко ранен в самое сердце недоверием! Я, который столько раз выручал вас из передряг!

— И за хорошую монету, — парировал Ворчун. — Так что не пизди.

Дерок рассмеялся, коротко и звонко. Потом его лицо стало серьёзным.
— Ладно. Девушка под вашей защитой. Мои губы запечатаны. Даю слово.

Следующее утро принесло с собой обманчивый покой. Белоснежка, бледная, но спокойная, снова копошилась в своём саду, поливая только что посаженные луковицы. К ней бесшумно подошёл Дерок.

— Цветочки, — произнёс он, и в его голосе зазвучала привычная, лёгкая насмешка. — Милое занятие для бывшей принцессы. Я спас тебе жизнь, знаешь ли. Теперь у тебя передо мной долг.

Она не подняла на него глаз.
— Я исполню свой долг, — тихо, но чётко сказала она.

Он фыркнул.
— Не верю я людям с короной в голове. Она, знаешь ли, мыслить мешает.

— Я уже не принцесса, — она наконец повернулась к нему, и в её карих глазах горел холодный огонь. — И единственное, что у меня осталось — это моя честь.

Эта тема, казалось, задела её за живое. Она снова отвернулась к цветам. Дерок смотрел на неё с неожиданным любопытством.
— И почему ты, собственно, с этими сорняками возишься? Не самое захватывающее занятие.

Она замолчала на мгновение, будто припоминая что-то.
— Когда мне было семь, — начала она, — я чуть не отравилась ягодами танцующей орхидеи. Они настолько ядовиты, что если просто потрогать их, а потом этими же руками съесть хлеб... умрёшь к вечеру. В тот день моя учительница танцев отругала меня за неуклюжесть. Я так плакала... и решила, что раз орхидея называется танцующей, то её ягоды помогут мне танцевать. Меня спас старый садовник. После этого отец приказал вырубить все эти кусты в королевстве. А я... я начала изучать растения. Чтобы больше ни одно красивое творение не погибло из-за моего невежества.

Она сорвала хрупкий, поникший ландыш.
— А ещё меня всегда забавляло, что даже в самом хрупком создании может таиться и смертельный яд, и сильное лекарство. Вот этот цветок... он кажется таким нежным. Но в нём — смерть.

Дерок слушал, и его насмешливое выражение лица понемногу таяло, сменяясь неподдельным интересом.
— Хорошая история, — наконец сказал он. — Но ты так и не ответила: чем же ты, такая любительница цветочков, не угодила самой королеве?

— Всё в порядке, — она отвернулась, и в её голосе прозвучала заученная фраза. — Я ушла сама.

Дерок громко рассмеялся, и в его смехе не было ни капли веселья.
— Сама? Милая, да над тобой просто поиздевались! Ты так глупа, что даже не видишь, как тебя ненавидят?

Белоснежка резко выпрямилась, опираясь на костыль. Её щёки запылали.
— Как вы смеете! — её голос зазвенел, в нём слышались и княжеские интонации, и прорывавшиеся сквозь них простые, грубые слова. — Она — мудрая и добрая правительница! Это я... я всё испортила! Я была плохой принцессой!

— Плохой принцессой? — Дерок усмехнулся. — Дорогая, ты была марионеткой. Твои указы проходили через королевский совет. Через неё. Это она подставляла тебя на каждом шагу, делая виноватой во всех бедах королевства.

— Откуда вы можете это знать? — она бросила ему вызов, и в её голосе зазвучала горькая ирония.

Он сделал шаг вперёд, и пространство между ними внезапно сжалось. Его лицо стало холодным и опасным. Глаза, чёрные, как смоль, приковали её к месту.
— Чтобы убивать королей, — тихо, но отчётливо произнёс он, — нужно очень хорошо знать, как всё устроено во дворце.