Глава 14. Последняя битва
Дверь хижины с грохотом распахнулась, впустив в уютный полумрак трёх окровавленных, запыхавшихся гномов и Дерка, который на руках внёс бездыханное тело Белоснежки. Воздух, ещё недавно пахнувший дымом очага и травами, наполнился железным запахом крови и смерти.
— Барикадируйте всё! Всё, что держится! — хрипло скомандовал Ворчун, и его голос дрожал не от злости, а от ужаса. Он и Простачок принялись заваливать дверь массивным столом и сундуками.
Дерк же, не обращая на них внимания, осторожно, как хрустальную вазу, уложил Белоснежку на большой деревянный стол, смахнув на пол склянки и сушёные травы Умника. Его руки были залиты её чёрной, вязкой кровью.
— Умник! — его голос сорвался на дикий, животный вопль. Он схватил старого гнома за плечи и потряс его. — Сделай что-нибудь! Двигайся, чёрт возьми! Вон твои травы, твои зелья! Должно же что-то помочь!
Он тыкал пальцем в полки, заставленные склянками и пучками засушенных растений, его глаза безумно бегали по сторонам. В них не было ни капли привычного цинизма или расчётливости — только паника, всепоглощающий и бессильный ужас.
Умник, молча и с потухшим взглядом, подошёл к столу. Его старческие, дрожащие пальцы нашли запястье Белоснежки. Он ждал. Секунду. Две. Десять. Воздух в хижине застыл, стал густым и тяжёлым, как расплавленный свинец.
— Нет пульса, — тихо, безжизненно произнёс он, отводя руку. — Она… она мертва, дитя мое.
Словно подкошенный, Дерк рухнул на колени перед столом. Он уткнулся лбом в край столешницы, его могучие плечи затряслись. Он схватил безжизненную, холоднеющую руку Белоснежки и сжал её с такой силой, что кости хрустнули. Из его горла вырвался не крик, а какой-то надрывный, глухой стон, полный такой бездонной боли, что даже Ворчун отвернулся, смахивая с глаз предательскую влагу.
И в этой гнетущей тишине до них стали доноситься звуки извне. Сначала отдалённый, но чёткий, пронизывающий насквозь голос Королевы.
— Куда вы спрятались, крысы? Я вас найду! Я чувствую ваш страх! Он такой… сладкий!
Затем послышался треск. Сначала тихий, будто хворост, но он быстро нарастал, превращаясь в оглушительный грохот. Это горел лес. Горел их дом, их убежище. Воздух, просачивавшийся сквозь щели, наполнился едким, удушающим дымом. К треску поленьев примешались душераздирающие крики — крики людей, пытавшихся спастись в чаще, и предсмертные визги животных, заживо сгоравших в аду, что разожгла Королева. Это была симфония апокалипсиса, написанная безумием.
Дерк поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, но в глазах загорелся новый, истеричный огонь. Он вскочил на ноги и наклонился над телом Белоснежки.
— Нет! — закричал он, хватая её за плечи и тряся так, будто пытался втряхнуть обратно душу. — Нет! Ты не смеешь! Ты не смеешь умирать! Ты же поклялась мне! КЛЯЛАСЬ! Неужели ты снова сдаёшься?! Опять?! Ты обещала! Обещала выжить!
Он рыдал, его слова путались, срывались на крик и переходили в рёв.
—Неужели всё это было напрасно?!Весельчак, Чихун, Шептун, Скромник… все они… они умерли за тебя! И ты просто ложишься и умираешь?! ТЫ КОРОЛЕВА, ЧЁРТ ПОБЕРИ! ВЕДИ ИХ! ВЕДИ НАС!
Это была не ярость. Это была агония. Паника, страх потери и осознание полного, абсолютного поражения вырвались наружу в неконтролируемой истерике.
Внезапно раздался оглушительный грохот. Крыша хижины с треском и скрежетом сорвалась и улетела в клубящееся дымное небо, как щепка. На них обрушился ад. Всё вокруг пылало. Стены дома, деревья — весь мир стал огненной печью. И в этот образовавшийся проём хлынули твари. Существа, сотканные из тени, дыма и раскалённого пепла, с горящими угольями вместо глаз. Они шипели и скрежетали, заполняя собой пространство.
— Защищаем! — проревел Ворчун, занося свою кирку. Он и Простачок встали плечом к плечу, прикрывая собой стол с телом Белоснежки и Дерка, который застыл в ступоре. Он смотрел на надвигающихся тварей, на горящие стены, на небо, окрашенное в багровые и чёрные тона. Впервые в жизни Дерк, циник и убийца, знавший все лики смерти, испытал настоящий, животный, парализующий ужас. Выхода не было. Они были в ловушке. Это был конец.
В этот момент Белоснежка парила в бесконечности. Вокруг неё не было ничего — лишь ослепительная, чистейшая белизна, без границ, без времени, без звуков. На ней было красивое белое платье, струящееся и лёгкое, а её волосы, снова длинные и чёрные, как вороново крыло, развевались вокруг, словно в замедленном падении. Она чувствовала невыразимый покой. Истому. Здесь не было ни боли, ни страха, ни ответственности.
Сквозь гул в ушах она уловила что-то знакомое. Отдалённый, искажённый голос. Она не могла разобрать слов, но в его интонации была знакомая, разрывающая душу боль. Это был голос Дерка.
И вдруг перед ней возникло Зеркало. Но оно не показывало её отражение. В нём, как в окне, она увидела горящий дом, трёх отчаянно сражающихся гномов и… своё собственное, бледное, бездыханное тело на столе. А рядом — Дерка, который в исступлении тряс её и кричал что-то, его лицо было искажено гримасой невыносимого страдания.
«Что… что происходит?» — подумала она, и её голос прозвучал в этой белизне, но не нарушил тишины.
«Ты на пороге, Дитя Двух Крон», — раздался знакомый хор голосов. Три Лика возникли перед ней, их сияние было приглушённым, почти печальным. «Магия Весперы разрывает твою плоть. Мы остановили для тебя ход времени. Но лишь на миг. Река жизни готова унести тебя в вечный покой. Или ты можешь вернуться. Но знай — обратного пути не будет. Ты должна выбрать».
— Вернуться? Зачем? — прошептала Белоснежка, глядя на Зеркало. — Чтобы снова видеть смерть? Чувствовать боль? Нести этот груз? Здесь… так тихо. Здесь нет потерь.
В Зеркале Дерк рухнул на колени, его плечи безнадёжно затряслись. Ворчун, истекая кровью, отчаянно заслонил своим телом и её тело, и Дерка. Это был конец. Её конец. Конец всех их надежд.
И в этот миг в ней что-то вспыхнуло. Не ярость. Не гнев. Жгучее, невыносимое чувство долга. Любви. Ответственности за тех, кто всё ещё сражается за неё.
— НЕТ! — её собственный крик эхом отозвался в белизне. — Я не могу их оставить! Я не хочу! Они все умерли за меня! Их смерти не могут быть напрасны! Я ОБЯЗАНА вернуться!
«Ты выбираешь боль», — прозвучало с сожалением. «Ты выбираешь бремя».
— Я выбираю их! — закричала она, и её голос приобрёл металлическую силу. — Я их Королева! И я защищу свой народ! Я ВЕРНУСЬ!
Она бросилась к Зеркалу, которое теперь казалось не стеклом, а ледяной, непроницаемой стеной между мирами. Она ударила по нему кулаком. Раздался глухой стук, и на идеальной поверхности остался кровавый отпечаток её костяшек.
— ВЕРНУСЬ! — она била снова и снова, не чувствуя боли, видя лишь искажённые лица тех, кого она не могла, не имела права бросить. Её белое платье начало рассыпаться, превращаясь в мириады белых перьев, которые таяли в белизне. Под ним оказалась её привычная, потрёпанная боевая одежда. Её длинные волосы стали укорачиваться, возвращаясь к той самой, колючей стрижке, что была символом её новой жизни. Каждый удар по Зеркалу был отречением от покоя, добровольным принятием всей грядущей боли и ужаса.
— ВЕРНУСЬ! — это был уже не крик, а клятва, высекающая искры из самой пустоты. Её руки были в крови, но она не останавливалась.
И Зеркало не выдержало. Сначала тонкая паутинка трещин, потом громкий, хрустальный звон, оглушительный, как сама вечность. Оно разлетелось на тысячи осколков, которые, пролетая мимо, остро бритвенными гранями окончательно отсекли всё лишнее, оставив лишь суть — короткие волосы, окровавленные кулаки и несгибаемую волю в глазах.
«Королева сделала свой выбор», — в последний раз прозвучали голоса Духов, и белизна вокруг начала рушиться, уступая место огню, дыму и крикам.
В полуразрушенной, горящей хижине Ворчун и Простачок, истекая кровью, отбивались от полчищ тварей. Дерк всё так же стоял в ступоре, глядя на тело Белоснежки, его собственная воля была парализована горем.
И вдруг она сделала глубокий, судорожный, шипящий вдох, будто лёгкие впервые наполнялись жгучим, едким воздухом войны.
Её глаза распахнулись. Но это были не её карие глаза. Они сияли чистым, ослепительным золотым светом, тем самым, что когда-то был у Королевы, но теперь в нём не было безумия — лишь безграничная сила и ясная, холодная воля.
Золотое сияние вырвалось из неё волной. Оно не было огнём, но оно было жарче любого пламени. Твари, коснувшись его, взвыли и рассыпались в прах. Чёрная магия, отравлявшая воздух, испарилась с шипением. Огонь, пожиравший стены, погас, оставив после себя лишь обугленные брёвна.
Белоснежка поднялась со стола. Её движения были плавными и полными нечеловеческой мощи. Она не посмотрела на Дерка, на гномов. Она шагнула вперёд, сквозь руины стен, и взлетела. Просто оттолкнулась от земли и взмыла в задымлённое небо, как стрела.
И в тот же миг лес ответил. Земля содрогнулась, и из-под неё, с грохотом ломающихся скал, поднялись древние каменные големы, сложенные из валунов и корней. Из горящих, но не сгоравших деревьев вышли дриады, их тела из древесины и листвы, а глаза полыхали зелёным огнём. Стаи ястребов и орлов, ведомые духом воздуха, пикировали на оставшихся гвардейцев, выклёвывая им глаза. Волки, медведи и даже мелкие зверьки с яростью набрасывались на ноги врагов. Сама природа, долго терпевшая тирана, восстала. И всё это войско, этот живой, дышащий ураган, обратил свой гнев на единственную цель — Королеву.
Белоснежка поднялась над пепелищем поля боя, где лежал тяжёлый меч её отца, клинок вдруг дрогнул, поднялся в воздух и помчался ей навстречу, точно железо, притянутое магнитом. В её руке он вспыхнул ослепительным светом. По её телу, словно из ниоткуда, возникли доспехи — не грубые железные, а лёгкие, сияющие, словно выкованные из утреннего света и лунного серебра.
Она увидела Королеву. Та стояла в центре пожарища, её безумие достигло пика, она смеялась, призывая новые бури, но теперь в её смехе слышалась тревога. Она видела, как рушится её власть над миром, как сама природа отворачивается от неё.
Белоснежка ринулась вниз с бешеной скоростью, оставляя за собой золотой шлейф.
Королева успела лишь обернуться. Её безумные глаза расширились от неверия и — впервые за долгие годы — страха.
—Нет…это невозможно… У тебя не должно быть этой силы! Это МОЯ сила!
Меч отца, ведомый волей дочери, пронзил её живот насквозь с такой силой, что они обе рухнули на землю, подняв тучи пепла.
На пепелище, среди руин и смерти, возникла странная картина. Королева сидела на коленях, с удивлением глядя на рукоять меча, торчащую из её живота. Чёрная, густая кровь сочилась из раны, капая на обугленную землю. Над ней, вся в сияющих доспехах, с короткими волосами, развевающимися на дымном ветру, стояла Белоснежка. Золотое сияние вокруг неё стало мерцать, и на мгновение в нём проступили три знакомых сияющих силуэта, которые затем испарились. Исчезли и доспехи, оставив её в простой, пропитанной кровью и дымом одежде. Но в её осанке, в её взгляде была такая сила, что никто не сомневался — перед ними Королева.
— Сдавайся, — тихо, но чётко, с ледяной ясностью сказала Белоснежка. — Трон по праву мой. Откажись от него.
Королева закашлялась, выплёвывая сгустки чёрной крови.
—Ни…никогда… Я… богиня…
— Ты — падший дух, отравленный собственным эгоизмом, — холодно, без единой нотки сомнения парировала Белоснежка. — И ты проиграла.
Одним резким, точным движением она вырвала меч из раны Королевы. Та вскрикнула от боли. Но Белоснежка не остановилась. Она развернула клинок, и её лицо исказила та самая, первобытная ярость, что вела её сквозь зеркало. Она подняла меч для последнего, смертельного удара.
— ПРИЗНАЙ! — её голос прогремел над пепелищем, заставляя содрогнуться даже пламя. Это был не голос королевы, а голос самой мести, древней и безжалостной. — ПРИЗНАЙ, ЧТО Я ПОБЕДИЛА! СКАЖИ, ЧТО Я — КОРОЛЕВА ЗИЛЬБЕРТАЛЯ!
И в этот миг, глядя на Белоснежку, Королева увидела не её. Сквозь пелену боли и надвигающейся смерти перед ней возникли три знакомых, до боли родных лика. Её сёстры. Те, кого она предала.
Одна смотрела на неё с бездонным разочарованием, словно говоря: «Мы верили в тебя, мы доверяли тебе силу, а ты стала тем, против чего мы клялись бороться».
Вторая — с пожирающей яростью, её черты исказил гнев не только за содеянное, но и за тот позор, что Веспера принесла их общему наследию.
Третья — с такой вселенской скорбью, что по её щекам текли настоящие, солёные слёзы. В её взгляде была боль за сестру, зашедшую так далеко в своём ослеплении, что обратного пути для неё уже не было.
Это были не духи леса. Это были призраки её собственной совести, явившиеся в образе тех, чью любовь она растоптала первой. И это было страшнее любой казни.
— Нет... — выдохнула Веспера, отводя взгляд, не в силах вынести их взглядов. — Уйдите...
Боль и близость окончательной гибели сломили последние барьеры. Королева, вся в крови, с потухшим взглядом, хрипло прошептала:
—Довольно…Ты… ты победила… Я… признаю…
Белоснежка замерла с занесённым мечом. Её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Ярость требовала завершения. Требовала крови. Она смотрела на жалкую, сломленную фигуру перед ней. И тогда её взгляд скользнул дальше. Она увидела лица людей. Своих людей. Она увидела страх в глазах Дерка. Не страх за неё, а страх перед ней. Она увидела ужас и мольбу во взглядах Ворчуна и Умника. И этот страх стал для неё холодным душем.
Она сделала выбор умирая. Она сделает его и сейчас. Жить как Королева — значит не поддаваться ярости, а владеть ею.
Белоснежка медленно опустила меч. Он был чист, будто на нём и не было крови. Она повернулась к уцелевшим людям, которые, заворожённые и напуганные, наблюдали за этой сценой. Они стояли среди дыма и трупов — ополченцы, бывшие гвардейцы, все, кто выжил в этой бойне.
Она подняла меч высоко над головой. Голос её звенел, чистый и властный, но теперь в нём вновь звучали знакомые, человеческие нотки — усталость, боль, но и решимость.
— Люди Зильберталя! Война окончена! Тиран низвергнут! Отныне я — ваша Королева! Белоснежка Первая!
Она опустила меч и посмотрела на побеждённую Королеву.
—И как ваша Королева,я буду милосердна. Окажите ей медицинскую помощь. Она будет содержаться под стражей в своих покоях до полного выздоровления, после чего предстанет перед судом по всем строгостям нашего закона!
Она снова обратилась к народу, и в её голосе зазвучали тёплые, но твёрдые нотки.
—Все вы,независимо от того, на чьей стороне вы были вчера, отныне — мой народ! Я буду править вами так, как завещали мне мои родители — король Фредерик и королева Эльфрида! С мудростью и справедливостью! С милосердием и великодушием! Мы восстановим наш дом из пепла, и он станет ещё прекраснее! Я даю вам своё слово!
Она сделала паузу и обвела всех взглядом.
—Признаёте ли вы меня своей Королевой?
Первым, не раздумывая, склонил своё колено Ворчун. Его грубое, испачканное сажей и кровью лицо было обращено к ней с безграничной преданностью и облегчением. Он видел, что его принцесса вернулась.
—Моя Королева,— просто сказал он.
Рядом опустился на колено Дерк. Он не говорил ничего, лишь смотрел на неё, и в его чёрных глазах стояли слёзы, но теперь — слёзы облегчения, гордости и благодарности за то, что она нашла в себе силы остановиться.
За ними последовали Умник и плачущий от счастья Простачок.
И вот, как волна, покатилось по полю. Опускались на колени бывшие ополченцы, гвардейцы, все, кто мог стоять. Голоса, сначала тихие, потом всё громче, сливались в единый, мощный гул:
— КОРОЛЕВА! ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЕВА БЕЛОСНЕЖКА!
Золотое сияние вокруг неё померкло окончательно, она стояла перед ними на фоне дымящихся руин, с мечом отца в руке, худая, израненная, с короткими колючими волосами, но в этот миг она была воплощением самой власти. Власти, рождённой не страхом, а жертвой, болью, безграничной любовью к своему народу и силой вовремя остановиться. Война закончилась. Начиналась новая эра.