2. Пробуждение в пустоте

От лица капитана Крюка

Боль была первой. Не острая, не режущая, а тупая, давящая, словно чугунный шар медленно раскачивался у него внутри черепа, задевая стенки с каждым движением. Киллиан Джонс застонал, не открывая глаз. Во рту стоял вкус медной монеты и пепла, язык прилип к небу, сухой и шершавый, как наждачная бумага. Это было похоже на самое жестокое похмелье в его жизни, умноженное на десять, но без сладкого предшествующего забвения рома. Он не пил. Он точно помнил, что не пил. Вчера... что было вчера?

Он попытался приподнять веки. Свет, проникавший сквозь полупрозрачную материю век, был тусклым, рассеянным. Не яркое полуденное солнце Нетландии, а серый, предрассветный сумрак. И тишина... Тишина была неправильной.

«Веселый Роджер» никогда не был тихим. Даже в самые спокойные ночи он жил: поскрипывал такелажем, постанывали доски, плескалась вода о борт, храпели в кубрике матросы, кто-то бредил во сне. Эта же тишина была мертвой, неестественной, густой, как похоронный саван.

Инстинкт, отточенный столетиями пиратской жизни (пусть и замороженной в этой проклятой стране), сработал раньше мысли. Киллиан заставил себя открыть глаза, преодолевая волну тошноты и головокружения. Он лежал на палубе, у кормовых ворот своего корабля. Его черный редингот был в пыли, волосы выбились из привычной прически и прилипли к потному виску. Рядом валялась его сабля, выскользнувшая из ослабевшей руки.

Он поднял голову. И мир перевернулся.

Палуба «Веселого Роджера» была усеяна телами. Они лежали в самых нелепых позах: кто-то обнял шпиль лебедки, кто-то свалился лицом в пустой бочонок из-под сельдей, кто-то растянулся поперек люка. Все. Каждый человек на корабле. И все — в глубоком, непробудном сне. Ни храпа, ни бормотания. Только ровное, страшное в своей безмятежности дыхание. Даже чайки, обычно оравшие, молчали.

Сердце Крюка, только что лениво перекачивавшее густую, похмельную кровь, вдруг ударило с такой силой, что боль в висках вспыхнула ослепительным фейерверком. Адреналин, горький и знакомый, выжег остатки дурмана в один миг.

— Что за чертовщина... — хрипло пробормотал он, пытаясь встать на ноги. Ноги дрожали, мир качнулся, но он ухватился за ближайшую ванту (стоячий трос, поддерживающий мачту) и поднялся.

Он окинул взглядом палубу. Ни следов борьбы, ни сломанного оружия, ни пятен крови. Ничего. Только спящая команда и неестественная тишина. Это было не нападение. Это было... колдовство. Одурманивание.

Мысль, страшная и неумолимая, как лезвие гильотины, пронеслась в его сознании раньше, чем он позволил ей оформиться. Кэтрин.

Он забыл про головную боль, про слабость в ногах. Он оттолкнулся от ванты и, пошатываясь, бросился к тому, кто лежал ближе всего — к мистеру Сми. Старый боцман храпел тихо, свернувшись калачиком у основания грот-мачты, вцепившись в свою табачную кису, как в спасательный круг.

— Сми! — голос Крюка прозвучал хрипло и резко. Он тряхнул боцмана за плечо.

— Сми, проснись, черт тебя дери!

Тот только крякнул и заворчал что-то невнятное. Крюк не церемонился. Он с силой шлепнул старого пирата по щеке, не скупясь на силу.

— Вставать! Тревога!

Удар подействовал. Сми заморгал, застонал, его мутные глаза медленно сфокусировались на склонившемся над ним капитане.

— К-капитан? — пробормотал он.

— Что... что случилось? Голова раскалывается...

— Вставай! — приказал Крюк, уже хватаясь за следующего матроса.

— Поднимай всех! Немедленно! Проверь каждый квадратный дюйм корабля! Ищи вторжение, ищи подвох!

В его голосе звучала такая ледяная, неконтролируемая паника, что Сми, еще не придя в себя, инстинктивно вскочил на ноги, пошатнулся, но тут же начал пинать и трясти ближайших спящих.

— Вставать, морские черти! Проснитесь! На ноги!

По палубе пополз ропот, стоны, проклятия. Люди начинали приходить в себя, оглядываясь с одинаковым недоумением и болью в головах. Крюк не стал ждать, пока они полностью опомнятся. Он уже бежал. Его кожаные сапоги глухо стучали по деревянному настилу, его черный плащ развевался за ним, как крыло гигантской, ранено птицы. Он сбивал с ног еще не до конца проснувшихся матросов, не обращая на них внимания. В его мире сузилось до одной точки, одной цели — потайной каюты у самого киля корабля.

Его ноги сами несли его по знакомым коридорам, мимо пустующих пушечных портов, мимо своей капитанской каюты, где на столе так и стоял недопитый стакан рома со вчерашнего вечера. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди, и каждый его удар отдавался в висках новой пульсацией боли, но он ее не чувствовал. Весь его мир был сосредоточен на той двери в конце самого темного, самого неприметного прохода.

Он добежал. И замер.

Дверь была приоткрыта. Всего на пару дюймов. Но в проеме зияла чернота.

Он всегда запирал ее. Всегда. На массивный замок, ключ от которого носил на цепочке вместе с карманными часами Милы. Он проверил: часы и ключ были на месте. Значит, дверь не взломали. Ее открыли изнутри? Или... или у кого-то был второй ключ? Невозможно.

— Кэт? — его голос, обычно такой уверенный и насмешливый, прозвучал неузнаваемо — тихо, сдавленно, почти по-детски.

Ответа не было.

Он толкнул дверь плечом. Она бесшумно отъехала, открывая ему картину, от которой кровь застыла в жилах. Каюта была пуста. Полностью. Койка с помятым, сброшенным одеялом. Стол, на котором валялся тупой обеденный нож. Подсвечник, валявшийся на полу в углу. И никого.

Он шагнул внутрь, воздух вырвался из его легких коротким, прерывистым звуком, словно его ударили под дых. Он огляделся, его единственная рука сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь. Его взгляд упал на пол у койки. Там, в пыли, был слабый, но различимый след — будто что-то тяжелое волокли по полу к выходу. И еще... он наклонился. На темном дереве около двери было крошечное пятно. Темное, почти черное в тусклом свете. Он ткнул в него пальцем, поднес к лицу. На кончике пальца был бурый, засохший налет. Кровь. Не свежая, а уже подсохшая.

В его голове что-то громко щелкнуло, и мир сузился до тоннеля, на конце которого было только это пятно. Кровь. Ее кровь.

— Кэтрин! — его рев, полный такой первобытной, неистовой ярости и ужаса, потряс стены каюты. Он выскочил обратно в коридор и помчался, не разбирая пути, крича ее имя.

— Кэт! Отвечай! Кэтрин!

Он носился по всему кораблю, срывая двери кают, заглядывая в каждый темный угол, в каждый трюм, в каждый чулан. Его крики будили тех, кто еще спал, сея панику среди и без того ошарашенной команды. Матросы шарахались от него, видя его лицо — бледное, искаженное гримасой чистого отчаяния, глаза, горящие лихорадочным, безумным огнем.

Он забежал на корму, на шканцы, на бак. Нигде. Ни следа. Ни звука. Словно ее растворили в этом проклятом воздухе Нетландии.

Наконец, обессиленный, с легкими, горящими от крика, он остановился посреди главной палубы. Команда сгрудилась вокруг, перепуганная, не понимающая. Крюк обвел их взглядом, и в его глазах читалось что-то дикое, опасное.

Он шагнул к ближайшему матросу, молодому парнишке по имени Джимми, схватил его за воротник грязной рубахи и приподнял, почти оторвав от палубы.

— Где она? — прошипел он, и его голос был низким, хриплым, как скрип несмазанных петель.

— Где моя дочь? Что вы с ней сделали?

Джимми забился в его железной хватке, глаза его были полны чистого страха.

— Я... я не знаю, капитан! Клянусь! Я только что проснулся... Что вообще произошло?

Крюк отшвырнул его прочь, как тряпку. Джимми свалился на палубу, захлебываясь кашлем.

— Что произошло? — повторил Крюк, обращаясь уже ко всем, и в его голосе звучала ледяная, смертоносная ярость.

— Кто-нибудь, черт вас побери, объяснит мне, почему все мы резко уснули? Почему моя дочь исчезла? Где она?

Мистер Сми, уже более-менее пришедший в себя, подошел ближе, осторожно, как к раненому тигру.

— Капитан... — начал он тихо.

— Судя по всему... это магия. Мы все отключились в один момент. Ни драки, ни шума. Такой фокус... — он помялся, глядя на бледное лицо Крюка.

— Такой фокус мог провернуть только один сорванец в этих краях. Питер Пэн и его пропащие мальчишки.

Имя прозвучало в тишине, как выстрел. Крюк замер. Казалось, даже ветер на мгновение стих. Все пираты переглянулись, в их глазах читался суеверный ужас.

Питер Пэн. Вечный мальчик. Его личный демон, его наваждение. Тот, кто отнял у него дочь. Тот, кто отравлял его существование вечной игрой в кошки-мышки. И теперь... теперь он осмелился...

Ярость, холодная и расчетливая, сменила первоначальную панику. Она заструилась по его жилам, как жидкий азот, выжигая все остальные эмоции. Его лицо стало каменной маской, только глаза горели яркими, голубыми угольками ненависти.

— Чертов вечный мальчишка, — прошептал он так тихо, что это было страшнее любого крика.

Он медленно подошел к своей сабле, все еще лежавшей на палубе. Его крюк блеснул в тусклом свете, когда он наклонился. Он поднял клинок, ощутил знакомую, успокаивающую тяжесть эфеса в своей единственной ладони.

— Я его голову отврежу и повешу себе в каюту. На самое видное место. Пусть смотрит, как я буду пить за его гибель.

Он повернулся, намереваясь броситься к шлюпкам, отдать приказ грести к берегу, к Лагерю Потерянных, к самому сердцу этого зеленого ада.

И в этот момент с борта корабля раздался голос.

— Эй! Что за шум, а драки нет?

На сходнях, ведущих с причала, стояла Эмма Свон. Она была в своей привычной кожанке, руки на бедрах, выражение лица — скептическое, усталое, но настороженное. Она окинула взглядом палубу, усеянную ошеломленными пиратами, и остановила взгляд на Крюке. Ее брови поползли вверх.

Крюк даже не удивился ее появлению. Эмма имела привычку появляться тогда, когда все уже шло к чертям. В другое время он мог бы отпустить колкость, но сейчас в нем не осталось ничего, кроме всепоглощающей, белой ярости.

— Он, — выдохнул Крюк, и его голос снова зазвучал хрипло, — чертов Пэн. Забрал мою Кэт.

Он произнес это просто, как констатацию факта, но в этих словах было столько смертоносной, сконцентрированной ненависти, что даже Эмма слегка отпрянула.

Крюк не стал ждать ее реакции. Он шагнул к борту, намереваясь обойти ее и спуститься на причал.

— Стоять! — резко сказала Эмма, перегородив ему путь. Она была ниже его, но в ее позе была такая твердая, несгибаемая уверенность, что он на миг замер.

— И что ты собрался делать?

Он посмотрел на нее, и в его голубых глазах не осталось ничего человеческого. Только холодная, бездонная пустота, на дне которой плясали языки пламени мести.

— Я убью его, — просто ответил Киллиан Джонс.

— Я найду его, вырежу его вечное, глупое сердце и накормлю им его же Потерянных мальчишек. А потом заберу свою дочь.

Он попытался снова двинуться вперед, но Эмма не отступила.

— И как ты это сделаешь? — спросила она, не повышая голоса.

— Ворвешься в его лагерь с ревом и саблей наголо? Он только этого и ждет, Крюк! Это игра для него! Ты попадешь в ловушку, и он получит и тебя, и, возможно, еще больше рычагов. Ты же сам говорил, он любит игры.

— Это не игра! — рявкнул Крюк, и его голос сорвался.

В нем на миг прозвучала та самая, детская, беззащитная ярость, которую он так презирал в Питере.

— Он взял ее, Эмма! Он вошел в мой дом, усыпил моих людей, и взял мою девочку! Он... — его голос дрогнул, и он с силой выдохнул, пытаясь взять себя в руки.

— Он пересек последнюю черту.

— Я понимаю, — сказала Эмма, и в ее голосе впервые прозвучало некое подобие сочувствия. Она знала, что такое — терять ребенка.

— Но бежать сломя голову — не выход. Пэн хитер. Он не стал бы брать ее просто так, для забавы. Ему что-то нужно. Что именно?

Крюк замер, его мозг, затуманенный яростью, начал работать. Эмма была права. Питер никогда не действовал просто так. У каждой его шалости была цель, у каждой игры — правила. Забрать Кэтрин... это был не набег. Это был ход. Но какой?

— Он что-то сказал? Оставил записку? — настаивала Эмма, видя, как он задумался.

— Нет, — пробормотал Крюк.

— Ничего. Только пустая каюта и... — он снова увидел перед собой то крошечное пятно крови, и его снова затрясло от ярости.

— Он ударил ее. Я нашел кровь.

Эмма сжала губы.

— Значит, она сопротивлялась. Это хорошо. Значит, она не сдалась без боя. Но это не меняет дела. Нам нужно думать. Почему сейчас? Что изменилось?

В этот момент сзади раздался неуверенный голос. Это был Джимми, все еще потиравший шею.

— Капитан... мистер Сми... Я... я вчера, перед тем как... как отрубиться, слышал, как они кричали. Мальчишки. Они что-то выкрикивали, летая над кораблем.

Крюк резко обернулся.

— Что? Что они выкрикивали?

Джимми съежился под его взглядом, но пробормотал:

— Что-то вроде... «Сердце для Питера!» или «Питеру нужно сердце!». Я не совсем разобрал. Шум был.

«Сердце». Слово прозвучало в памяти Крюка. Недавно, очень недавно, он слышал что-то о сердце. Слухи, доносившиеся из других уголков Нетландии, от фей, от других, менее дружелюбных существ. О том, что Питер Пэн ищет некое особое сердце. Сердце чистой, беззаветной веры. Сердце, которое могло бы... что? Усилить его магию? Дать ему новую силу? Он не вникал, ему было плевать на игры и поиски вечного мальчишки.

Но теперь это слово обрело новый, зловещий смысл.

— Сердце Гендри, — прошептал он вдруг, вспомнив обрывки чужих разговоров.

— Он ищет сердце Гендри. Чистое сердце верующего. Он думает, что оно... что оно может сделать его по-настоящему всемогущим здесь, в Нетландии. Или что-то в этом роде.

Эмма нахмурилась.

— И какая связь с Кэтрин?

Крюк задумался, его ум, острый и стратегический, несмотря на панику, начал выстраивать цепочку.

— Он хочет это сердце. Но что-то... или кто-то мешает ему его получить. Возможно, я... — он горько усмехнулся.

— Я, конечно, не святой, но я мог случайно помешать. Или просто мое присутствие в Нетландии, моя вражда с ним — это камень преткновения в его планах. Он взял Кэтрин в заложницы. Чтобы вынудить меня... убраться с его дороги. Дать ему клятву не вмешиваться.

— И ты думаешь, он будет с ней обращаться... как с заложницей? — спросила Эмма осторожно.

Крюк посмотрел на нее, и в его глазах снова промелькнула дикая, животная боль.

— Он — Питер Пэн, Эмма. Он не обращается «как» с кем-то. Для него все — игрушки. Куклы в его театре. Я должен найти ее. Сейчас же.

— И мы найдем, — твердо сказала Эмма.

— Но не в одиночку. И не сломя голову. У Пэна есть слабые места. У всех они есть. Даже у вечных мальчишек.

Она сделала паузу, глядя на его искаженное лицо.

— Ты не один, Крюк. Да, это твоя дочь. Но Пэн — угроза для всех. И если он задумал что-то с этим «сердцем», это может аукнуться не только тебе. Мы действуем вместе. Планируем. У него есть лагерь. У него есть мальчишки, которых он контролирует. У него есть магия. Но у нас есть кое-что, чего у него нет.

— Что? — хрипло спросил Крюк.

— Мы — взрослые, — сказала Эмма с кривой улыбкой.

— Со всей нашей грязью, предательствами, хитростью и... любовью. Он этого не понимает. Он играет в пиратов и индейцев. А мы воюем по-настоящему. За настоящее.

Ее слова, как холодная вода, окатили пылавший яростью разум Крюка. Он медленно выдохнул, разжал кулак, в котором до боли впились ногти. Он посмотрел на свою команду, на их испуганные, но готовые к действию лица. Посмотрел на Эмму, на ее твердый, непоколебимый взгляд.

Он кивнул, один раз, резко.

— Хорошо. Действуем. Но быстро. Каждая минута... — он не договорил, снова сжав челюсти.

— Сми! — бросил он через плечо.

— Полная боевая готовность! Проверить все оружие, все запасы! Эмма, ты знаешь, где найти... союзников. Ярости, фей, кого угодно, кто ненавидит Пэна не меньше моего.

— Уже иду, — кивнула Эмма, разворачиваясь.

Крюк остался стоять на палубе, глядя в сторону острова, где, как он знал, находился лагерь Потерянных. Где сейчас была его дочь. Его последнее сокровище. Его слабость, которую он не смог уберечь.

Но слабость может стать силой. Ярость отца, лишенного ребенка, — сила страшная и безрассудная. Питер Пэн, вечный мальчик, играющий в жестокие игры, наконец-то совершил ошибку. Он тронул не просто дочь капитана. Он тронул единственное, что еще связывало Киллиана Джонса с тем, что можно было назвать человечностью. И теперь этой человечности не осталось. Остался только Крюк. И его крюк. И его месть, которая будет не игрой, а холодной, методичной, беспощадной охотой.

Он поднес к губам свою единственную руку, все еще чувствуя на кончиках пальцев призрачное пятно засохшей крови дочери.

— Держись, Кэт, — прошептал он так тихо, что этого не услышал бы никто.

— Держись. Отец идет. И он сожжет этот проклятый остров дотла, чтобы найти тебя.