Глава 5 «Пирожки»

Сашка.

Идём мы с Ясей домой, а она мне всю дорогу про этого Артёма трещит. Говорит, ходит, будто похоронная команда его обдурила, вечно в своей конуре сидит, букой насупленной. Пыталась она с ним по-хорошему, по-человечески, а он мычит что-то невнятное в ответ или вообще в игноре. В общем, стенка стенкой.
—А я, — лепечет Яся, — как ты меня учил: если человек скучный, как осенний дождь, и глаза у него пустые, то и лезть к нему не надо. Беспонтово.
Ну,внатуре, я вспомнил, как она в школе пыталась с кем-то подружиться, а эти зомби в телефоны уткнулись, на неё даже внимания не обратили. Приходила тогда домой вся в соплях, ревмя ревела. С тех пор и не завела никого. Вся её дружба — это я, тётя Зина, да одна подруга, которая ещё в начале всей этой движухи во Францию свалила. Они там в свои «Роблоксы» да «Геншины» резались, сериалы смотрели до посинения, а когда батя не дома был, могли часами по видеосвязи трепаться. А я смотрю на неё, слушаю, а у самой глаза горят, сияют, как ёлочные игрушки. Бывало, вжуржит мне про какого-то «Салли Фейса» и его лор, а я ни бельмеса в этом не шарю, хоть убей. Жаль, конечно. Но я её всё равно люблю. Всей душой.

Пришли домой, а там мелкий срач. Значит, батя отметился. Ну, думаю, созвониться с ним надо.
—Алё, привет. Ты где вообще?
Батя:«Я на даче, у Светки. Задержусь. Скину бабки, ты там за шторы расплатись, а то эта узкоглазая меня уже в конец заебала».
—Понял. Только давай без глупостей, ясно?
Батя:«Бля, Сань, ну хули ты как прокуратор? Я же сказал — у Светки! Думаешь, мне тут мозги не выносят? Давай, отдыхайте. И я тебя умоляю, без мусоров, никаких разборок».
—Да я тебе те же слова хотел передать. Давай.

Светка — это его сестра. После того как матушки не стало, она так и рвалась Ясю к себе забрать. Пена у рта, крики, что девочке среди мужиков делать нечего, мол, мы конченые, ещё чего с ней сделаем. Но муж у неё, надо сказать, пиздатый мужик, врубился в ситуацию, мне поверил и её угомонил. В общем, она отстала, теперь даже Ясю к себе иногда забирает, в прошлом году на всё лето прихватила. Думаю, в этом опять примчится и слюной исходить будет, как по племяннице соскучилась.

— Ладно, — говорю Ясе. — Давай, я ванну набираю, а ты своих мультяшных уродцев собирай и морально готовься купаться.

Сестрёнка скривила свою фирменную рожу, которую я ненавижу, и поплелась в комнату. А я принялся за ванную. Бля, до сих пор в душе не чаю, что они там устраивали. Она вся в земле, будто картошку в ней сажали. Набрал воды, наделал кучу пены, как она любит, и пошла охота на дикого котёнка. Для неё помывка — это высшая мера наказания, а стричь ногти — вообще адский ад. Я вроде стараюсь аккуратно, а она орет, будто я ей пальцы по суставам режу. Ну ясно, я вам не мастер маникюра с «оверпрайсом», че спросить-то.

С горем пополам, на пятой точке поймал эту юлу, запихнул в ванну, а сам на кухне пристроился. Ей ведь уже восемь лет, вроде сама может, но я, как мужик, лишний раз не лезу. Разве что спасаю, когда шампунь в глаза попадёт, и она в панике вместо холодной воды горячую включает.

Пока лягушка в своём болоте плескалась, я, злой жаб, готовил ужин — яичницу с сосисками. Только Ясе без жидкого желтка, её от него тошнит. Когда вылезла, укутал её в батин чистый халат, усадил за стол. Пока она ела, я по инструкции от тётки нанёс на её волосы кучу непонятных брызгалок и спреев. В конце заплел косичку. Да, я умею. Странно, но получается. Кажись, из меня выйдет неплохой батя, главное — бабу нормальную найти, чтоб не дура была. Может, лет через пять, когда работу нормальную найду, о семье и задумаюсь. Хотя... Пока Яся на ноги не встанет, не вырастет, я спокоен не буду. Не могу я жить с мыслью, что она под одной крышей с этим контуженным.

Уложил малую спать, да и сам ебало притопил. Только сон мне приснился дурной, отчего я рано проснулся. Ну, дальше всё по красоте: отвёл Ясю в школу, отдал деньги на шторы. Бля, эти дети так училку свою обзывают — забавно. Она казашка, злая, как чёрт, Айгуль Котакбасовна, блядь. Я аж выпал, когда впервые услышал. Эта женщина на меня всегда с подозрением косилась и сейчас косит.
—Александр, скажи, а у вас дома всё в порядке? — спрашивает, очки на нос спускает и так на меня смотрит, будто на экспонат в музее.
—Айгуль, жаным, — отвечаю, — в нашей маленькой семье счастья на целую деревню хватает.
Я ведь знаю, что обаятельный, и женщины ко мне не равнодушны. Она тут не исключение.
—Ну ладно, — краснеет она и взгляд отводит.
А я радуюсь,что опять отбился от назойливых мыслей про опекунский совет. Сделал вид, что всё чики-пуки.

Разобравшись со школой, у меня был сеанс на студии. Я вроде не говорил? Я татухи бью, живу этим, блядь, уже года три. Кайфую не только от военных, которые за три дня хотят набить два рукава за круглую сумму. А от самого процесса. Это что-то типа духовного, когда понимаешь, что то, что ты делаешь, будет с человеком на всю, блять, жизнь. Ты творишь искусство, которое кто-то унесёт с собой в могилу. Бля, меня аж до мурашек пробивает.

Здороваюсь с Ангелиной, плюхаюсь в кресло, осматриваюсь — они тут новый ковер повесили, красавчики, теперь ещё атмосфернее стало. Мою руки, шею, обрабатываю всё антисептиком, натягиваю перчатки. Начинаем с Линой всё вокруг заматывать в пищевую плёнку. А чего? Краску потом хуй отмоешь, да и санитарные нормы, епта, такие. Тут и мой клиент подкатил, нефоренок один. Смешной, лица не видно — в маске да в этих ужасных «нью-роках». Но мне похуй, я ко всем, даже к пидорасам, по-человечески отношусь. Бьём мы ему вонючую сколопендру в каком-то олдскульном неотрайбле. Ужас, что за стиль, я даже понять не могу, но малой счастлив и платит, а это главное. На фоне играет какой-то альтернативный рок, Лина пристрастилась к кальяну и ждёт свою подружаню. Ведём непринуждённую беседу, и жизнь — словно малина. Часа за три работа готова, восьмёрка у меня в кармане. Малого от боли уже трусит, слабачок. А я вспомнил, как одной девчонке на все рёбра абстракцию били, так она молча, без единого звука, пролежала. Я тогда сам в ахуе был.

Возвращаюсь домой. Только переступил порог — в дверь стучат. Звонок-то все знают, где, а тут — тук-тук. Незнакомый стук. Я насторожился, смотрю в глазок — вижу ржавую бошку. Подумал, Данич припёрся, а нет — большие зелёные глаза, и в целом картина, будто там не Артём стоит, а кот из «Шрека».
—Дарова, — открываю я и замечаю потрёпанный пакет в его руках.
—Эм... Привет, я войду? — Вижу, мнётся. Ну, пущай заходит.
Он вваливается в прихожую,глазами по сторонам шарит, потом на кухню проходит и пакет на стол ставит. Я его куртку на вешалку, обувь на полку, сам чайник включаю. Возник какой-то неловкий момент, мы оба одновременно начали говорить.
—Так, я начну, — обрываю его я. — Та стычка на улице... Я принял тебя за кореша, вы вылитые как два сапога. А потом ты мне нахамил. Вот я и взорвался. Извини, братан, я не со зла.
—Хух... — выдыхает он. — Я не мастер извиняться, но попробую. Я очень вспыльчивый, и ты меня тогда задел, вот я и нахамил в ответ. Извини. И спасибо, что спас тогда.
—Хах, будто судьба нас в тот вечер свела, — говорю и начинаю чай заваривать.
А этот ржавый пошёл по квартире шляться,туалет искать, как я понял.

Когда чай был готов, и я в целом в приподнятом настроении, этот Тёмочка всю малину испортил. Возвращается, швыряет на стол свой бумажник и давай на меня орать.
—А я-то думал, бабушка права, и ты никогда до воровства не опустишься! А ты, блять, сидишь тут, улыбаешься, про судьбу лепечешь! Значит, решил снова меня обокрасть? И врёшь же, блять, в глаза, без зазрения совести!
—Бля, Темыч, я, нахуй, клянусь! Ты тогда убежал, а я кошелёк подобрал и забыл отдать!
—Да не пизди! Ты истинный вор и бандюган, которого поискать! А я, дурак, с пирожками к тебе приперся! Да пошёл ты нахуй! — Он схватил свой телефон, ловко впрыгнул в кроссовки.
—А я смотрю, лазить по чужим вещам — это у тебя нормально? Вспомнил бы про кошелёк — вернул! Я даже ни копейки оттуда не взял!
—Ага, конечно! Там денег и не было, чтобы тебе брать!
—Сука, иди ты нахуй, гандон рыжий! Я к тебе со всей душой, а ты ведёшь себя, как телка упрямая!

Вытолкал его за дверь, захлопнул. Боже, блядь, ну и придурок этот внук тёти Зины! Стоит, невинные глаза строит, посмотри на него сверху вниз — божий одуванчик, епта. А на поверку — человек-помойка.

Вернулся на кухню, вылил его чай в раковину, а сам принялся агрессивно уплетать оставшиеся пирожки. И чёт мне эта ситуация покоя не даёт. Я реально забыл про этот чёртов кошелёк! Я его даже не открывал, не то что из любопытства — просто я бы никогда до воровства не опустился. Такое клеймо мне нахуй не сдалось, мало того, что местные мусора меня в лицо все знают и пальчиком грозят, так я ещё и вор? Нет уж, так не пойдёт.

Быстро соображаю, беру телефон, звоню нашему шефу Игорю, прошу скинуть видосы с того вечера. Там же камеры висят. Не потому что я этому рыжему что-то должен доказывать, а потому что мне моя честь, блять, дороже всего.

Минут через десять Игорь скидывает запись. И да, сучка! Всё как на ладони! Видно, как я его пихаю, как у него чемодан падает, он наклоняется его поднимать, и из кармана вываливается этот самый бумажник. Вот он смывается, а я несколько секунд туплю, думаю — поднимать или нет. В итоге — подбираю. Ну всё, пиздец, господа.

Я ж знаю, где ты живёшь, Темыч. Встретимся мы с тобой ещё, по-любому. Готовься получить доказательства, пиздабол малолетний.