Глава 3 «Мертвые души»

Саша

Проснулся как-то легко, без привычного похмельного свинца в висках. Вчерашнее пиво оказалось совестливым — голова была на месте, будто там и не гуляли вчера до упора. Я так на это и надеялся, и вот, похоже, бог смиловался над грешной душой. На кухне, под столом, свернувшись калачиком, почивал Даник. Я его растолкал, он, мыча что-то невнятное, переполз на заляпанную кровать, как червяк на новую горку. Судя по арсеналу пустых бутылок, что выросли на полу после моего отбытия в царство Морфея, ребята не сбавляли обороты — то ли догонялись здесь, то ли сбегали в ближайшую АТЕшку, эту Мекку для ночных жаворонков.

Я прикурил сигарету, и пока дым щипал легкие, тупо вдуплял в окно, пытаясь собрать в кучу разбежавшиеся мысли и окончательно прогнать остатки сна. Контрастный душ окатил меня, как ушат ледяной правды, и взбодрил куда сильнее. Вот я уже стою на пороге, ключи на выход, и тут до меня доходит: зарядка осталась в комнате. Бля, ну вот же ж... А сегодня воскресенье, целый день впереди, шнурок от властителя дум точно понадобится. По шурику несусь в комнату Вики, а там она спит с Магой. Одетые, значит, ничего не было — можно выдохнуть.

Хватаю зарядку и лечу на работу, время уже поджимает так, что пятки сверкают. Пишу поварам, чтоб открыли за меня кассу, мчусь, сметая все на своем пути.

А там уже какой-то ебень ломится в заведение, будто ему тут последнюю прижизненную шаурму раздают. Я тактично его окликаю, мол, братан, мы закрыты. Он закатывает глаза, будто я ему лично в тарелку плюнул, и с таким видом уходит. Боже блять, как же я их ненавижу! На двери вывеска, будто Holy Scripture — работаем с 10:00 до 22:00. А они, слепые кроты, уже в девять утра сюда прется, тычатся в запертую дверь и требуют эту ебаную шаурму, от одного запаха которой меня уже подташнивает. Или классика жанра: без пяти десять, мы уже швабры достали, а они такие: «Ну пожалуйста, мы голодные!». Да я насрать тебе в рот могу, даун ты блять, иди сожри асфальт, он полезнее...

В общем, думаю, понятно, как сильно я ненавижу свою работу. Но из-за всей этой каши в жизни, не сложилось отучиться в нормальном заведении, пришлось идти в технарь на кондитера. А хули, готовить я всегда любил, мамке на кухне помогал, а потом, с восемнадцати, пошел по общепитам бродить, как бомж по теплотрассам. Сначала было даже забавно, а сейчас приелось так, что аж тошнит. Уже полгода работаю кассиром, но в том же болоте.

Вышел покурить, смотрю — шевелюра рыжая с чемоданами тащится, будто муравей с яйцом. «Куда это Данек переезжает?» — мелькнуло у меня.
—Эй, рыжий! — хватаю его за плечо и разворачиваю. Тут до меня доходит, что это не Даня, но вылитый клон, просто клон.
—Фильтруй базар, лысый, а лучше купи себе очки, раз уж в нормальных людях видишь своих «братков», — выпаливает мне эта рыжая морда, и я на секунду теряю дар речи.
—Слышь, а ты не ахуевай, я извиниться хотел, а ты так криво чешешь языком, что прямо нарываешься, чтоб я в жбан тебе прописал.
—А ты только и можешь кулаками махать, жупел необразованный.

Тут во мне что-то щелкнуло. Я толкнул его в плечо, несильно, но он не ожидал, пошатнулся, и чемодан его с грохотом приземлился на асфальт. Парень поднялся, пыжась, а я его развернул и пнул в спину.
—Давай, уебывай, ржавый, чтоб я тебя больше не видел.

Ну, парнишка, поняв намек, поспешил ретироваться, сверкая пятками. А я гляжу — он бумажник обронил. Подобрал. Думаю, ладно, Санька, оставлю, потом отдам. Более чем уверен, что он за ним вернется или мусора нагрянут — на вид он не из робкого десятка, напишет заяву, гад. Тут меня повар позвал, Сухроб его звать. Мол, народа набежало, без меня не справляются. Ну мы какие только клички ему не придумываем — и Сухарь, и Сугроб, на сугробе все не заканчивается. Да у нас вся заведуха из таджиков да узбеков, пару русских есть. Вот Вовчик, крутой пацан, зеленый еще, но работает славно, не косячит.

После смены я вернулся домой заебаный и злой, как черт на исповеди. Проверил, не вернулся ли батек, но дома было пусто, как в склепе. Помылся, прибрался по-быстрому, и ушел, попутно написав тете Зине, чтоб Яся снова у нее переночевала. Она с радостью согласилась, и я решил, что сегодняшний вечер снова пройдет у Виктории.

— Сашенька, как давно мы не виделись! — услышал я писклявый голос с кухни, пока снимал обувь.

Занес пакеты на кухню, а там все тот же срач, что и утром, будто его законсервировали. Вика на своем марафете, снимает тик-токи на фоне единственного чистого ковра в зале. Даня и Мага опять рубятся в карты, а эта малолетняя дура, Анька, обходит меня сторонкой и улыбается во все тридцать два зуба.
—Вроде детей никто не приглашал. Чего ты тут делаешь?
—Сашенька, меня Вика позвала, предложила сделать крутой макияж и поснимать с ней видео, я согласилась. Я даже не знала, что ты придешь.

Ага, как же, не знала. Щас. Сразу видно, как она влезла Вике в голову и красиво выспросила, кто будет в ее квартире сегодня.

Анька вроде нормальная девчонка, красивая, что уж там, но ей всего семнадцать лет. Я попросту не имею права даже пальцем ее тронуть, да и она не в моем вкусе. Глупая малолетка, которая носит розовые кружевные юбочки, а мозги уже давно прожжены той краской, которой она красит волосы. Ногти длиннюшие, как и ресницы, худая, как щепка, даже подержать не за что. Да и я уже сказал — малолетка.
—Ань, иди домой, тебе здесь делать нечего.
—Ну почему? Мы же так хорошо проводили время, помнишь, как играли вместе, даже розочки в мобле поставили. — она смотрела на меня такими жалобными глазами, будто котенка обидели. Ну и дурак же я, черт подери.
—Розочки мы поставили, потому что ты ныла мне около месяца об этом. Боже, ну ладно, оставайся. Только не липни ко мне, ясно?

Я открыл бутылочку пива, заварил себе дошик — желания что-то готовить не было ни капли. Мы продолжили вчерашнюю попойку, но Аня, как обычно, нажралась первой и отключилась. Мы отправили ее спать, и как-то незаметно разговор наш свернул не в ту степь, в самые потаенные и темные углы.

— Я помню, как он связывал мне руки ремнем и говорил, что если я буду слушаться, то больно не будет, — тихо начала Вика, глядя в одну точку. — Но больно было. Было так больно, что я в туалет не могла неделю ходить. У меня было разбито лицо, синяки на заднице и на запястьях. Он покусал меня так, что кровоподтеки и гематомы сходили около месяца.

Вика не плакала, но этот взгляд я знал — она смотрела в окно, сидя рядом со мной, но не видела ни луны, ни фонарей. Она была там, в своих воспоминаниях, куда уходила так часто. Ее родной отец насиловал ее на протяжении пяти лет, пока она не стала взрослее и не разбила ему голову тяжелой пепельницей. Написала заявление, и отца посадили. Мать ненавидела ее всей душой, отказалась от нее, и Вика росла с парализованной бабушкой, за которой ухаживала до пятнадцати лет, пока та не умерла. Потом ее забрала тетка. Думаете, там было лучше? Хрен там. Ей постоянно твердили, какая она плохая, что ничего не хочет и не может, что она не родная и ей ничего хорошего не светит.

Потом ее мама вышла замуж за, казалось бы, хорошего мужчину — богатого, крутого. Он взял Вику под опеку, и она наконец-то почувствовала, что может называть кого-то отцом. Он был хорошим, пока не нашел себе новую, более интересную семью. Вика была его любимым ребенком, он действительно любил ее всем сердцем, только ее, а не маму. И это ее хоть как-то радовало.

— Мамашу свою терпеть не могу, — с надрывом сказала Вика. — Отказаться от ребенка ради мужика, который самый мерзкий тип, которого я знаю. Из-за такого мужика? Падаль, а не женщина. Спасибо, что папа обо мне до сих пор помнит. И, надеюсь, любит...

— А я помню, — начал Мага, пытаясь перевести стрелки и поддержать подругу, — как мой батек стоял над мамой с ножом. Заставлял писать отказную на меня, чтоб забрать и увезти в Чечню. Как она бежала зимой без куртки километров шесть, укутав пятилетнего меня в одеяло, и шептала, что он нас не найдет, что мы сбежим от него. А он нашел... — Мага потянулся к сигарете и несколько раз чиркнул зажигалкой, руки слегка тряслись. — Он разбил бабушке весь сервиз, телевизор и окно. Разнес всю квартиру вдребезги, и пока не приехали мусора, не переставал избивать маму.

— Пиздец... — тихо пробубнил Даня, и я увидел, как ему стало неловко и стыдно.

Даня жил в хорошей семье. При разводе родителей остался с отцом, а его брат — с мамой. Они общаются, иногда всей семьей ездят на море или ходят в парк. Ничего критического, никакого страшного кино. Ему было нечего добавить в этот музей наших личных трагедий.

Мы часто думали, что жизнь свела нас не просто так. Таких травмированных, но упрямо держащихся на плаву людей, которые повзрослели, не успев наиграться в детстве. Цифры в паспорте означают, сколько времени ты провел на этой планете, а шрамы на сердце — сколько боли пережил. У нас же этих шрамов было с избытком, будто нас использовали как манекены для тренировки хирургов. Мага, в силу своей национальности, никогда не общается с чеченцами, все его друзья — русские да пара узбеков с подработки. Вика панически боится мужиков, она не лесбиянка, просто для нее заняться сексом с парнем или вступить в отношения — это все равно что перепрыгнуть пропасть. А я... А я не люблю жаловаться. Я считаю, что со мной все более-менее. Руки-ноги на месте, я не инвалид и не псих, у меня есть крыша над головой, работа, младшая сестра, за которой надо глаз да глаз. Я не урод и в принципе живу нормально, в самом центре города. Дети в Африке воду из луж пьют, а я буду ныть о том, что мой батя — гандон? Нет, не буду. Не царское это дело.