Глава 15 «Мой приговор»

Саша

Видеть Артемия сейчас было для меня настоящей пыткой. От одной мысли о нем в таком... контексте, меня мутило. Я не понимал, что творится у меня в голове, и как с этой хуйней вообще бороться. Всю неделю я старался меньше с ним контактировать — просто чтобы выжечь из памяти ту картинку, которая вцепилась в мозг мертвой хваткой. Но терпеть это было невыносимо.

Темыч — крутой парень. Ахуенный друг. Всегда за любой движ, поддержит в любой авантюре. Я видел, как он изменился рядом со мной. Из того забитого стеснительного парнишки он словно расцвел. Социализировался, начал чаще шутить, и юмор у него нихуевый, всегда в точку. Завел новые знакомства, начал жить своей жизнью, а не просто быть моей тенью. Посты в инсте, телега — все это стало частью и его мира. Но и я поменялся.Я стал более сдержаннее и мой уличный сленг словно пропал куда-то. А еще я забыл, когда трахался в последний раз. Даже тот секс с Сауле на даче вспоминать не хотелось, будто он был в другой жизни. Как будто я заткнул какую-то дыру в себе Артёмом, и это давило на меня всей своей тяжестью. Невыносимо

Последнюю неделю я таскался по барам и клубам, цеплял девчонок, пытался трахнуть их, но все зря. Хуй падал, только я снимал с нее белье.Какой-то полный, унизительный пиздец. Я не справлялся. А рассказать кому-то об этом? Ни за что в жизни.

Дошло до того, что я решил: гляну какую-нибудь гейскую порнуху, пойму, что это полная хуйня и не моя тема, ну и отвяжусь. Ирония судьбы, блять. На видео были два парня: один рыжий, другой лысый. И рыжий трахал лысого. Я не отрываясь досмотрел все, мать его, сорок шесть минут. Смотрел, трогал себя, и внутри все горело и рвалось наружу. А после, с отвращением к себе, поперся в ванную под ледяной душ. Хуй стоял колом. Мне понравилось. Сука, мне реально понравилось, а признать этого я не мог и не хотел. Я схватил член и начал яростно наяривать, а по мне стекала ледяная вода, смешиваясь с чем-то горячим и соленым на лице — слезами, что ли? Казалось, этого мало. Чего-то не хватало. Пальцы сами потянулись назад, сначала один, потом второй... Я и не заметил, как в жопе уже двигались три пальца, доводя меня до такого дикого, стыдного оргазма, что я чуть не закричал. Мне нравится. Блять, нравится, и с этим ничего не поделать.

Я кончил себе в ладонь, судорожно сжимая ее в кулак, и плакал, как последняя девочка. От осознания, что я больше не человек, а какое-то загнанное в угол животное, которое боится само себя. Еще минут пятнадцать я просто сидел под ледяными струями, свернувшись калачиком, пытаясь сжаться в точку и исчезнуть.

Артемий появлялся дома редко, и это было мне на руку. Видеть его стало испытанием похлеще пытки. Словно открыть холодильник, полный еды, в новый год и понять, что тебе запрещено ко всему этому прикасаться. И я не выдержал. Предложил ему съехать. Намекнул, стараясь быть мягким, но он все понял с полуслова. И мне от этого не стало легче. Я не мог ничего объяснить, не мог выговориться. Я просто отталкивал человека, который прошел со мной через все то дерьмо, что на меня свалилось. Того, кто согласился жить в этой убогой квартирке, привыкнув к роскоши. Я — урод, каких поискать. Но другого выхода я не видел. Нет проблемы — нет и мук. Нужно просто перестать общаться, перестать видеться, и все встанет на свои места. Надо верить в это.

И вот он стоит перед разбитой тарелкой, смотрит на меня своими изумрудными глазами — а в них читается вся правда: «Гандон ты, Сашка». Он не проронил ни слова. А когда дверь за ним закрылась, во мне что-то оборвалось.

Последующие минуты — сплошной оглушающий грохот, хруст и звон. Мамин сервиз из серванта, за которым она так ухаживала, полетел на пол, рассыпаясь тысячей острых осколков. Телевизор, на который родители копили, казалось, вечность, взорвался черной дырой экрана. Мольберт Яси... Чтобы купить его, я два месяца вкалывал грузчиком, спина потом болела адски. Он с треском сложился пополам. Клавиатура, монитор — все летело под горячую руку, под эту слепую, бешеную ярость, которая рвалась из меня, не находя другого выхода. Я кричал, громко и истошно, пытаясь заглушить кучу блядских мыслей в голове, ненавидел себя за то, что всю эту неделю я вел себя как урод, будучи  не в силах рассказать то, что чувствую самому близкому человеку, который у меня появился.

А потом тишина. Я сидел посреди этого кладбища вещей и воспоминаний, в клубах пыли, зажав в пальцах сигарету. Другая уже тлела в пепельнице. И тихо, почти беззвучно, начал реветь.
—Гандон ты, Сашка, — прошипел я сам себе, голос сорванный, хриплый. — Выгнал малого. Мамин сервиз разбил. Яся расстроится... А ты, уебок, сидишь и ноешь, как сучка. Вместо того чтобы решать проблемы, крушишь все вокруг.

Я часто разговариваю сам с собой в такие моменты. Кажется, так легче — вытащить наружу тот ад, что кипит внутри. Услышать его не только в голове.
—Да, ты же особенный, — продолжал я с горькой усмешкой. — Только у тебя все плохо. У всех жизнь налаживается, а ты? Ты что, инвалид? Умалишенный? Руки-ноги есть, работать можешь, рожа даже ничего. Хули ноешь-то?
Ответ пришел сам собой,холодный и безжалостный: — Потому что ты — ничтожество. Жалкая, мерзкая пидорасия. Гниль из-под ногтя. Тебе легче сдохнуть, чем таким быть. Мусор. Обычный мусор.

Прошло пару дней. Я сидел один в квартире, которая так и осталась похожей на помойку. Убирать не было сил, да и желания. Я не работал, просто существовал. Спал, ел что попало, тупо кликал мышкой в компьютерных играх, даже не понимая, что происходит на экране. Был где-то далеко, в каком-то другом, более простом измерении, где не надо было чувствовать. Мысли в голове уже на столько превратились в кашу, что мой мозг постепенно отказался думать, чувство голода притупилось, и я начинал привыкать к тому, что я пидор.

Когда игра окончательно заебала, я машинально потянулся включить «Сверхъестественное» — и резко дернул руку назад, будто обжегся. Все воспоминания, связанные с этим сериалом, были с ним. С Артемием.

Артемий... Мысли о нем не отпускали. Где он? Снял ли квартиру? Может, у Вики? А может, у бабушки? Ест ли он нормально? Не заболел ли? Все ли с ним вообще в порядке? Я не звонил, не писал. И он — тоже. Может, уже и забыл. И, наверное, это к лучшему.

И в этот момент пришло его сообщение. Сердце в груди колотилось с такой бешеной силой, что я подскочил с кровати, скинув одеяло нахуй.

Артемка: Мы если что в «Мёд» едем. Хочешь — приезжай. Будем рады.

Сухо. Без стикеров, с точкой. Написанное, будто сквозь зубы. Но для меня это было все равно, что глоток воздуха. Я соскучился. Дико, до тошноты. И, словно забыв весь тот ад, что был внутри, я рванул в ванну приводить себя в порядок. Побрился, почти порезавшись, отмыл с себя недельную вонь, натянул последние чистые вещи и понесся в клуб.

План был простой: понаблюдать издалека. Может, пересечься с Викой и Даней, но к нему не подходить. Не могу. Не имею права.

Таксист гнал, словно я спешил не на пьянку, а на последнее свидание в жизни. И вот я уже внутри — грохот басов, слепящие вспышки, толпа. Я пробираюсь к столику с видом на вход, заказываю виски и пытаюсь успокоить дрожь в руках.

— Эй, братан, мы к тебе. Свободно? — Басистый голос. Рядом двое: один лысый и колбасный, второй — в байкерской куртке, с хищным прищуром. Выглядели как типичные гости с окраины.
—Все большие столы парочки заняли, блять, ахуевшие, — проворчал второй.
—Да без б, мужики, — буркнул я. Мне было все равно.

Я как-то влился в их компанию. Леха Румын (лысый), Вовчик Гвоздь (старший) и Паша Малыш (здоровяк). Похожи на бандитов с разборок девяностых. И я, с моим разбитым ебалом и пустым взглядом, отлично вписывался в этот ансамбль. Мы закентились, и разговор пошел по странному руслу.

— Как думаешь, он тут будет? — спросил Леха, обращаясь к Малышу.
—Я в душе не ебу, как он выглядит. Знаю, что белобрысый, патлатый и в очках. Больше нихуя, — развел руками Малыш.
—Да ебать, тут народу — как сардин в банке. Найдем, блять? — икнул Вова, открывая новую бутылку.

А мой взгляд уже выхватил их у бара. Вика, синеволосая, щебетала с Даней. И он. Артемий. В этих дурацких широких штанах, в которых его задница выглядела просто... сочно. Рубашечка выглаженная, да с разрезом до пупка, он будто на блядки собрался. Но всю картину портил тот самый белобрысый патлатый урод в очках, который вертелся вокруг Темы, как назойливая муха. Крутился, улыбался, что-то говорил на ухо.

По лицу разлился жар, в висках застучало. Вот кем он меня заменил? Значит, такие ему нравятся? Чистенькие, ухоженные, смазливые? По сравнению с этим глянцевым уебаном я — грубый, потрепанный отребок. Я проиграл. Позор.

Ревность впилась в сердце ледяным клыком, а потом разлилась по жилам кипятком. Я налил себе виски до краев и выпил залпом.
—А это не он, случаем? — спросил я, и голос прозвучал спокойно, почти отстраненно. Идея созрела мгновенно. Он ли это, не он — мне было похуй. Артемий не уедет с ним сегодня. Не должен.

Мужики быстро сверились, кивнули. Да, похож. Из их обрывистых фраз сложилась картинка: этот тип где-то наговорил лишнего про них, а теперь боится отвечать. Они пришли «поговорить».

Я словно отключился. Стал наблюдателем в своем же теле. Видел, как они пошли к бару. Видел, как первый удар пришелся по тому, блондину. Потом все покатилось в ад. Хлеборезки летели, как горячие пирожки. И Артем, мой тихий, неуклюжий Темыч, полез в эту мясорубку за своего нового «дружка». А Вика... Вика в один момент преобразилась в какую-то фурию, и лицо Румына уже было размазано по ближайшей стойке.

Когда очередь дошла до Артема, когда его отбросили к стене и занесли над ним кулак, во мне что-то щелкнуло. Я влетел в эту кашу на автопилоте, получил в ебальник, чувствовал только привкус крови и дикое, животное желание, чтобы все они просто исчезли. Эти гондоны смылись под шумок, а я, оглушенный, с разбитым лицом, даже не понял, как Вика и Даня выволокли меня на улицу и посадили на лавку в парке.

Я отрубился на секунду, а очнулся уже под холодным, пронизывающим дождем. Телефон сел. Вокруг — пустота. Нужно было тащиться домой.

Дотронувшись до лица, я почувствовал липкую теплоту, смешанную с дождевой водой. Кровь. Нос, губа, надбровная — все распухло и болело. Тело ныло, каждое движение отдавалось резкой болью в ребрах. Я побрел, не разбирая дороги, по темным закоулкам, чтобы не нарваться на ментов. Брел и плакал. Слезы смешивались с кровью, а дождь безжалостно смывал и то, и другое. Полтора километра стали маршем смерти. Ноги заплетались, голова раскалывалась на части. Я спотыкался и падал в ледяные лужи, поднимался и снова падал.

Лежа в одной из таких луж, я смотрел в черное небо и думал, как было бы славно, если бы сейчас меня переехал грузовик. Чтобы все это наконец закончилось. Яся осталась бы со Светой — у нее были бы хорошие, нормальные родители. Отец вышел бы из дурки и начал все с чистого листа. Вика с Даней сыграли бы свадьбу, изредка вспоминая того долбоеба Сашку, который их смешил. Артемий уехал бы в Москву, поступил в университет, стал счастливым. У всех все было бы хорошо. Без меня. Без этого ничтожества, которое только занимает место, как мусор.

Кое-как я доплелся до своей помойки-квартиры. Не раздеваясь, залез в ванну, включил холодную воду и лег в нее, прямо в одежде. Холод пронимал до костей, но боль внутри была жарче. Я просто лежал и думал. Цепочка мыслей вела в одну точку, страшную и неотвратимую.

Потом я поднялся, вода с меня хлынула ручьями. Взял старую опасную бритву, что когда-то была отцовской. Рука не дрогнула. Первый разрез по бедру — неглубокий, но ярко-алый. Боль пронзительная, чистая. Потом второй. И третий. С каждым движением становилось... легче. Яснее. Я смотрел, как вода в ванне постепенно окрашивается в розовый, потом в алый цвет, и тихо смеялся — хрипло, истерично.

И осознание накрыло меня, окончательное и бесповоротное: я — ничтожный, жалкий гей. Я натравил левых отморозков на своего лучшего друга, на того, кого... кого я, блять, ЛЮБЛЮ. Потому что мечтаю, как он трахнет меня. Потому что не хочу ни с кем его делить. Потому что я люблю его. И это — мой приговор.