Битва
Сражение произошло на рассвете.
Конрад, в своем сияющем облачении, с поднятым забралом, читал молитву, стоя во главе строя. Он был знаменем, маяком. Молодые оруженосцы, глядя на его спокойное лицо, сжимали копья чуть крепче.
Отто же был тенью. Он надел свой рогатый шлем, превратившись в зеленое, окислившееся чудовище. Он повел на левый фланг не отряд, а сборище бывших разбойников, конюхов и лучников, которых он научил бить не в лоб, а под колено, в спину, в незащищенное стремя.
Саксы пошли в атаку тяжелой стеной. Конрад встретил их грудью. Его меч рубил чисто и страшно, каждое движение было выверено, как в учебном дворе. Он не отступил ни на шаг, дав врагу ввязаться в мясорубку у главных ворот.
И в тот момент, когда строй саксов уже начал было торжествовать, с леса ударил Отто. Он не кричал «С нами Бог!». Он выл, как раненый зверь. Его рогатый шлем внушал суеверный ужас, а его палаш, зазубренный и тяжелый, не рубил доспехи — он ломал их. Отто бил навершием в лицо, бил ногами в грязи, кусался, если терял оружие. Он был не рыцарем — он был чумой, посланной на поле боя.
Когда последний саксонский стяг упал, Конрад стоял посреди поля, тяжело дыша. Его белые доспехи были залиты кровью — чужой и своей. С правой стороны его прикрывал щит, весь утыканный стрелами.
Отто вышел из утреннего тумана. Его зеленые доспехи стали бурыми от грязи и крови. В одной руке он тащил за волосы саксонского командира, во второй — держал украденную у кого-то флягу с вином.
— Ты потерял троих мальчишек, — прохрипел Отто, кивая в сторону замка. — Если бы не я, потерял бы всех.
Конрад медленно поднял забрало. Его лицо было бледным, но глаза смотрели на Отто без прежней ненависти. Он видел, как этот «разбойник» прикрыл собой от стрелы пятнадцатилетнего оруженосца, потому что, как позже прошептал мальчик, «зеленый рыцарь толкнул меня в грязь и сказал, что я идиот, но живой идиот».
— Ты спас мне левый фланг, — глухо сказал Конрад. — Я это видел.
— Я спасал свою шкуру, — отмахнулся Отто, отхлебывая из фляги. — Если бы их строй раздавил вас у ворот, они бы повесили меня на моих же рогах. Простая математика.
Конрад покачал головой. Он сделал шаг вперед, протянув руку. Отто сначала не понял, замер, глядя на белую перчатку рыцаря. В глазах крестоносца-шакала мелькнуло недоверие, смешанное с чем-то, похожим на давно забытое смущение.
— Я не жму руки, — буркнул Отто. — У меня руки в крови.
— У меня тоже, — ответил Конрад. — Сегодня это не имеет значения.