Глава 18. Исчезновение
В понедельник Бенджамин в школу не пришел. Во вторник — тоже. К среде по коридорам поползли странные, обрывочные слухи. Никто не видел его выезжающим из особняка. Никто не получал от него сообщений. Его номер не отвечал.
В четверг директор школы, бледный и взволнованный, собрал экстренное собрание для старшеклассников. Он стоял, перебирая листки в руках, и говорил что-то сбивчивое о «конфиденциальности» и «семейных обстоятельствах».
Кассандра сидела на задней парте, и ледяная волна накатывала на нее с ног до головы. Это не было его тактикой. Не было жестом. Слишком радикально. Слишком... окончательно.
После собрания она подошла к миссис Хиггинс, которая выглядела постаревшей на десять лет.
— Что случилось? — спросила Кассандра прямо, без предисловий.
Учительница литературы посмотрела на нее, и в ее глазах читалась неподдельная тревога.
— Его родители... вернулись. Неожиданно. Оказывается, они уже неделю как в городе. И они... — она понизила голос, — они приняли решение. Бенджамина отправили. В закрытое учебное заведение. С жесткой дисциплиной. Швейцария.
Мир закачался. Не учебное заведение. Психиатрическая клиника. Или нечто среднее между школой и тюрьмой для неудобных детей богатых родителей. Место, где его сломят. Окончательно и бесповоротно. Где вытравят из него всё — и ярость, и боль, и ту хрупкую, уродливую искру, что делала его им.
— Почему? — прошептала Кассандра.
— Официально — «академическая неуспеваемость и деструктивное поведение», — миссис Хиггинс сжала губы. — Но я видела их, Кассандра. Его отца. Он... он смотрел на школьные отчеты, на записи о пропусках, как на доклад о неисправном механизме. Он сказал директору: «Мы инвестировали в исправление ошибки». — Голос учительницы дрогнул от отвращения. — Они узнали о... о вашей истории. Сочли это «недопустимым компрометирующим связями». И приняли меры.
Кассандра стояла, не двигаясь. Она чувствовала, как что-то тяжелое и неподъемное опускается ей на плечи. Он не сбежал. Не спрятался. Его убрали. Как бракованную деталь. Как мусор. Его собственная семья. Потому что он перестал быть безупречным аксессуаром. Потому что он позволил себе иметь изъян. Потому что он связался с такой, как она.
Его письмо, его жертва, его попытка стать монстром — все это оказалось ничтожным перед холодной, расчетливой машиной его настоящего мира. Он думал, что контролирует ситуацию. Он не понимал, что был всего лишь пешкой.