X

*

Вечерняя смена принесла с собой легкое затишье. Доктор Керк, закончив обход, тем не менее решил заглянуть к Рейму. Что-то в этом пациенте, помимо его сложной травмы, не давало хирургу покоя. Возможно, эта дикая сила, этот неукротимый нрав, который никак не вязался с его хрупким сейчас телом.

Он вошел в палату без стука. Рейм лежал, закутанный в одеяло, глядя в потолок. Его темные глаза, обычно полные огня, сейчас казались чуть затуманенными, но все равно пронзительными. Он повернул голову к Керку, и на его бледном лице появилась та самая, тонкая, почти незаметная улыбка. Только это была не улыбка радости или приветствия. Это была улыбка-ирония, горькая, как полынь.

– Приветствую, доктор, – произнес Рейм, его голос стал чуть сильнее после отдыха, но в нем все равно сквозила усталость. – Пришли узнать, не превратился ли я окончательно в зверя? Или принесли мне еще один приговор?

Керк проигнорировал колкость. Он сел на стул рядом с кроватью.

– Рейм, я пришел поговорить. Не как ваш хирург, а... как человек, который видел много боли. И много людей, которые пытались справиться с ней. Вы очень сильный человек, но даже сильным нужна поддержка.

Рейм фыркнул. Улыбка на его губах стала еще язвительнее.

– Поддержка? Вы имеете в виду, чтобы кто-то пришел и сказал, как это здорово – иметь титановые болты в спине и перспективу остаться инвалидом? Или посочувствовал мне, что моя семья от меня отказалась?

На мгновение его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. Лишь легкий, едва заметный оттенок боли проскользнул в его глазах.

– Вы ведь уже знаете, да? Про то, как моя дорогая семья относится ко мне. – Рейм говорил это с вызовом, словно проверяя реакцию Керка. – "Сам выбрал свою дорогу". Как будто я сам попросил нарезать себе спину и вставить в нее железки.

Его улыбка стала еще шире, но смотрела она сквозь Керка, в какую-то свою, внутреннюю бездну. Чистейшая ирония на грани отчаяния, которую он так тщательно маскировал. Он был рад, что Керк знает – это позволяло ему не притворяться еще больше.

Керк молчал. Он видел, что за этой иронией скрывается глубокая, жгучая рана. Но он также знал, что Рейм не хотел жалости.

– Я понимаю, Рейм, что это тяжело. Но иногда семья... – начал Керк, пытаясь подобрать слова.

– Семьей называют тех, кто поддерживает, доктор. – Рейм перебил его, и его голос на этот раз был холоден, как сталь. – А тех, кто отворачивается, когда ты в дерьме – называют чужими. Так что моей семьи тут нет. И не будет.