Глава двадцать третья: День X

Потом, когда он пытался восстановить этот день по минутам — а он пытался, много раз, в разные ночи, потому что мозг возвращался туда снова и снова, как язык возвращается к больному зубу — он каждый раз упирался в одно и то же.

День начался хорошо.

Вот что было невыносимее всего. Не выстрелы, не больничный коридор, не запах карболки. А то, что утром всё было хорошо, и он это чувствовал — то спокойное, ровное хорошо, которое к тому времени стало привычным, как запах дома, как звук её шагов по коридору. Он проснулся раньше неё, что случалось редко, лежал и слушал, как она дышит рядом, смотрел в потолок, думал о гироскопе и о том, что сегодня хорошая погода и они давно не гуляли по парку — с тех пор как живот стал большим, она ходила меньше, осторожнее, но врач говорил, что прогулки нужны, что движение важно.

Он подумал: сегодня предложу прогулку.

Встал, поставил воду, сделал кофе — её, с молоком, в нужный момент. Она вышла в халате, с волосами, которые ещё не убрала, прищурилась от утреннего света.

— Ты уже встал.

— Давно.

— Работал?

— Нет. Просто лежал.

Она взяла кофе, отпила, посмотрела на него поверх кружки — с тем взглядом, который умел читать его лучше, чем он сам себя.

— Что-то случилось?

— Ничего. — Он смотрел на неё. — Сегодня хорошая погода. Хочешь пройтись?

Она посмотрела в окно.

— Действительно хорошая, — сказала она. — Хочу.

Вот как это началось. С кофе и с хорошей погоды. С того, что он проснулся раньше и подумал о прогулке.

Он потом думал: если бы он не предложил. Если бы она сказала нет. Если бы погода была плохой. Если бы он проснулся позже. Если бы — если бы — если бы.

Но мозг, который умел считать всё что угодно, не умел считать если бы. Умел только помнить то, что было.

Они вышли около одиннадцати.

Она шла рядом, взяв его под руку — её рука в его, как было уже давно, как стало само собой. Джон шёл со своим ритмом — трость, шаг, трость, шаг — чуть медленнее, чем её темп, потому что она сейчас ходила медленно и он не хотел торопить. Парк был в двух кварталах, обычный городской парк с аллеями и скамейками и голубями, которые не боялись людей и выпрашивали хлеб с таким достоинством, что отказать было неловко.