Глава двадцать вторая: Человек с другим лицом

Осень в новом доме пахла иначе, чем в мастерской.

В мастерской всегда был запах металла, масла, угля и старой бумаги — запах, который въелся в стены так глубоко, что его уже нельзя было назвать запахом, он просто стал воздухом этого места. В доме на тихой улице воздух был другим. Пах деревом и свежей краской, которая ещё не до конца выветрилась, пах яблоней из сада — та самая, которую они посадили в мае, ещё совсем молодая, тонкая, но уже принявшаяся, — пах кофе по утрам и свечами по вечерам, которые Элис любила ставить на подоконник, когда темнело рано.

Джон привыкал к этому запаху постепенно. Первые недели он всё ещё работал в мастерской допоздна, возвращался когда Элис уже спала, ложился тихо, стараясь не разбудить. Потом начал уходить чуть раньше. Потом ещё раньше. Потом однажды поймал себя на том, что сидит за кухонным столом и делает чертежи прямо там, потому что в мастерской тихо, а здесь — нет, здесь она ходит, что-то говорит, иногда смеётся над чем-то своим, и этот звук стал ему нужен как фон, без которого работа шла хуже.

Она заметила это. Конечно заметила — она замечала всё.

— Ты теперь работаешь дома, — сказала она однажды утром, когда он сидел за столом с чертежом и кружкой, которую она поставила рядом молча, не спрашивая.

— Иногда.

— Каждый день уже три недели.

— Ну, — он поднял взгляд от чертежа, посмотрел на неё. Она стояла у плиты, в утреннем халате, с волосами, убранными наспех, и с тем животом, который стал уже заметным — округлым, настоящим, тем, мимо которого невозможно пройти не остановившись. — Дома лучше.

— Почему?

— Ты здесь, — сказал он. Просто, без украшений.

Она повернулась к нему. Смотрела секунду — с тем взглядом, который он знал уже наизусть, тем, где что-то принималось тихо и без лишних слов.

— Кофе стынет, — сказала она наконец.

— Знаю.

Она усмехнулась — едва заметно — и вернулась к плите.

Он взял кружку. Смотрел на её спину — на то, как она двигалась по кухне, немного медленнее, чем раньше, с той осторожностью, которая появилась месяца два назад и которую она сама не замечала, но он замечал каждый раз. Это была другая осторожность, чем та, с которой она работала с хрупким материалом или с выкройками тонкой ткани. Это была осторожность человека, который несёт что-то важное и не хочет уронить.

Он вернулся к чертежу.