Глава пятая: Этхэриум и одна незнакомка

Этхэриум пришёл через три недели и два дня.

Лилит прислала записку — короткую, без лишних слов, в своём стиле: «Есть. Приходи один. Л.» Последнее слово Джон прочитал дважды, потому что «один» в её исполнении всегда означало что-то конкретное. Либо товар деликатный. Либо разговор деликатный. Либо — что случалось реже, но случалось — и то, и другое сразу.

Он пришёл один. Альберту сказал, что идёт в порт по делу.

— По какому делу? — спросил Альберт, не отрываясь от бумаг.

— По делу, которое пока не требует ассистента.

— Это обычно означает, что оно требует ассистента больше всего остального.

— Альберт.

— Иду за пальто.

— Альберт, — повторил Джон с той интонацией, которую он использовал редко — не жёсткой, но окончательной. — Один.

Альберт посмотрел на него поверх бумаг. Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы обозначить несогласие без слов.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но если ты вернёшься с чем-нибудь незаконным — я официально не знаю, откуда это взялось.

— Ты официально не знаешь многого.

— Это моя профессиональная позиция.

Джон усмехнулся, достал из кармана портсигар — плоский, медный, с царапиной на крышке от какой-то давней истории, которую он не любил вспоминать — и закурил прямо в мастерской, что Альберт терпел молча, хотя всегда открывал после этого окно.

Порт в январе был другим, чем в декабре. Декабрь — это ещё суета, последние корабли до закрытия сезона, торопливость и шум. Январь — это уже смирение. Меньше судов, медленнее движение, пар над водой гуще, потому что мороз крепче. Люди ходят с опущенными головами, не потому что грустят, а потому что ветер с залива бьёт именно в лицо — всегда, в любую погоду, как будто специально.

Джон шёл и курил, держа папиросу в левой руке, трость в правой. Думал на ходу — это была его привычка, почти неприличная по меркам людей, которые думают сидя: он не мог нормально соображать в состоянии покоя, мозг требовал движения как топку — угля.

Думал он об этхэриуме.

Точнее — о том, что написала газета, и о том, чего газета не написала. Аномально низкая теплопроводность. Непрозрачность для солнечного света. Свечение в темноте. Это три факта, и каждый из них по отдельности мог иметь дюжину объяснений. Но все три вместе — это уже не минерал с причудами. Это что-то, у чего есть внутренняя логика, просто пока непонятная.

Джон не любил непонятное. Точнее — любил, но нетерпеливо, с той раздражающей страстью, с которой любят задачи, решение которых видно где-то впереди, но никак не даётся в руки.