Глава четвертая: Библиотека шёпота.

После столкновения с двойником в зеркале, Марк провел за столом еще два дня, которые он измерял не часами, а количеством впитанных чернил. Он питался растворимым кофе, который давно потерял вкус, превратившись в жидкий, коричневый невроз, его тело было колонной, построенной из кофеина и напряжения. Он писал с фанатичной, навязчивой скоростью, его пальцы, окованные крестами-татуировками, почти плавились на клавишах "Ундервуда", отбивая безумный ритм его сходящего с ума сердца. Текст лился, жесткий, черный, безжалостный, полностью соответствуя диктату Теней. Это была идеальная, ужасающая проза, и Марк ненавидел себя за то, что наслаждается ее созданием, за эту отвратительную, липкую синергию с тьмой, за художественное предательство собственной души. Но даже авторский симбиоз с безумием не мог отменить фундаментальные, унизительные нужды его биологического тела и его литературного рабства. Кофе закончился, оставив после себя лишь грязные, кольцеобразные следы на столе — карту его бессонницы. И, что более критично, закончились чистые листы. Писать на обратной стороне старых счетов, на газетах или, не дай Бог, на цветной бумаге, он не мог — Тени требовали абсолютной, нетронутой чистоты для своего Евангелия, для Протокола Чернил. Для них белизна была не отсутствием цвета, а обещанием, холстом, который следовало осквернить. Выход был актом поражения, сдачей позиций врагу. Выйти наружу, в нефильтрованный мир, полный чужих глаз и хаотической энергии, было равносильно хирургическому вскрытию его мозга без анестезии, снятию скальпа перед публикой. Он начал Ритуал Выхода. Сначала — Пальто. Он достал его с крючка, словно вынимая броню из саркофага. Он надел его, словно входя в криокамеру, запечатывая себя. Шерсть была тяжелой, как свинец, и Марк чувствовал, как инфицированная область на плече, увиденная в зеркале, пульсирует под тканью, словно там свилось гнездо, живой, черный тромб. Это была герметизация, превращающая его в вертикальную, движущуюся гробницу, в остров изоляции посреди океана чуждой жизни. Затем — Перчатки. Черная кожа на его руках, Кресты, которые теперь казались бессмысленными царапинами на вражеской территории, последними, слабеющими символами веры, которую он потерял. Последний элемент — Занавески. Он не просто открыл их. Он медленно, мучительно, как будто разрывал плоть, оттянул края толстых, как уголь, штор. Свет, желтый, грязный свет Стамфордского утра, ворвался в комнату не лучом, а агрессивной, колющей силой, как сгусток кислоты. Марк зажмурился, и даже сквозь веки он видел красные, горящие отпечатки Теней.