Глава 4. Зима. Она потухает.

Декабрь. Январь.

Что-то изменилось.

Она перестала скрывать.

Не то чтобы демонстративно — просто у неё не осталось сил. Рукава больше не натягивались до пальцев. Шарфы исчезли. Она ходила в обычных кофтах, и я видел всё.

Синяки на предплечьях. Свежие ссадины на костяшках — будто она прикрывалась руками от ударов. Старые шрамы, белые полосы, которые были там задолго до того, как я начал смотреть.

На шее — следы от пальцев. Жёлтые, фиолетовые, зелёные — слоями, как геологические породы.

Она перестала есть почти совсем. Похудела так, что водолазки висели на ней как на вешалке. Скулы торчали. Глаза ввалились.

Она перестала говорить.

Совсем.

На уроках молчала. На переменах молчала. Если учитель вызывал к доске — выходила, писала что-то, садилась. Ни звука.

Она сидела на последней парте у стены. Ближе к выходу. Как будто готовилась сбежать. Или как будто уже была одним ногой там, за дверью.

Я смотрел на неё каждый день.

Она знала.

Иногда наши взгляды встречались. Я ждал — может, она попросит о помощи? Может, просто скажет «помоги» одними губами?

Она не просила.

Она смотрела на меня этими пустыми глазами и отводила взгляд первой.

А я продолжал молчать.

Потому что «мы не близки». Потому что «что я скажу?». Потому что «вдруг она обидится?».

Какое «обидится»? Её избивали каждый день. А я боялся, что она неправильно поймёт мой вопрос.

Я трус. Я это знаю.

Но тогда я убеждал себя, что я просто не лезу не в своё дело.