Слабость

Дверь в кабинет Сальникова с грохотом распахнулась, ударившись о стену и заставив вздрогнуть заспанного оперативника в коридоре. Таня, не сбавляя шага, вошла внутрь и с размаху швырнула свою потрепанную кожаную сумку прямо на полированный стол начальника. Бумаги, ручки и пепельница подпрыгнули от удара.

— Что с делом Карасева? — начала она без предисловий и формальностей.

Сальников, до этого разбиравший документы, вздрогнул и поднял голову. Его лицо, обычно невозмутимое, выразило сначала недоумение, а затем мгновенную ярость, которую он тут же подавил. Он медленно откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе.

— МУР занимается, — его голос был нарочито спокоен, но в глазах вспыхнули опасные искры, — А что?

Таня резко вскинула руки, ее пальцы сжались в кулаки. Она окинула взглядом кабинет, будто ища ответы на стенах, и снова перевела взгляд на начальника.

— А ничего! — ее смех прозвучал горько и резко. — У нас расстреляли средь бела дня людей, и как думаете, кто это был?

— Таня... — его тон стал предупреждающим, низким.

Она не слушала. Сделала два шага вперед и с силой уперлась ладонями в край его стола, наклонившись вперед.

— Жи-га-лин-ские! — она выкрикнула это слово, отчеканивая каждый слог, — И что? Мы отдали дело несколько недель назад, а они хуй забили! Вы что, не видите?!

Лицо Сальникова стало багровым. Он медленно поднялся с кресла, его пальцы впились в столешницу.

— Таня... — он попытался снова, но голос уже дребезжал от сдерживаемой ярости.

— Меня ваше дело, которое вы дали вместо Карасева, уже затрахало! — она продолжала, не отступая ни на шаг, ее глаза горели. — Я вообще уже сомневаюсь, что оно существует! У нас старший Карась откидывается из тюрьмы, как вы не понимаете?

В этот момент Сальников резко встал. Его лицо стало багровым. Он молниеносно шагнул вперед и с размаху ударил ее по лицу. Глухой звук ладони по щеке прозвучал оглушительно в тишине кабинета.

— Силакова, вон из моего кабинета! — прошипел он Тане в лицо, тяжело дыша. — Успокаивайся!

Она отшатнулась, прижав ладонь к пылающей щеке. Глаза ее округлились от шока и ярости. Девушка на мгновение замерла, затем ее взгляд стал ледяным.

— Вон, я сказал, дура! — его палец трясся, указывая на дверь, а лицо исказилось настоящей ненавистью. — Я докладную на тебя напишу!

— Пошел ты, урод, — прошипела она, хватая свою сумку со стола, — Недолго тебе здесь сидеть осталось.

— Беги, беги, Татьян, — рассмеялся Сальников, — Брату привет передавай.

Таня вышла, хлопнув дверью кабинета, не услышав колкости касаемо Виктора, и тут же воцарилась мертвая тишина. Можно было представить, как багровеет лицо Сальникова, как его пальцы сжимаются в кулаки. Она, не дожидаясь ответа, резко развернулась и зашагала прочь, оставив за собой взволнованный шепот из соседних кабинетов и звонкое эхо своего собственного гнева.

Она шла, не видя ничего перед собой, сжимая в кармане пачку сигарет так, что целлофан хрустнул. По пути девушка мысленно составляла текст этого долбаного рапорта, подбирая самые едкие, самые точные формулировки. Ей было плевать на последствия. Именно сейчас — абсолютно.

***

Вечер опустился на город густыми синими сумерками, когда Петр завершил все дела. Визит к Жигалину был коротким и деловым — доклад о ликвидации «спортсменов» приняли без эмоций. Встреча с только что освободившимся отцом была необходимой формальностью: посидел, выслушал, под благовидным предлогом удалился, пообещав встретиться позже, и посидеть как следует.

Мысль о Тане не отпускала весь день. Ее записка, оставленная на кухне, сдержанная и заботливая одновременно, будто зацепила что-то глубоко внутри. «Останусь у себя» — решила навести порядок после вчерашнего погрома, понял он. И его ноги сами понесли его в ближайший, еще не закрывшийся, цветочный ларек.

— Самые дорогие, — бросил он продавщице, указывая на густые, почти черные бордовые розы с бархатными лепестками. Букет получился огромным и роскошным, он надеялся что именно такие она и любит.

Подходя к ее дому, он заметил, что дверь в подъезд приоткрыта и насторожился. На ее этаже было тихо, но, прислушавшись, он уловил доносящиеся из-за ее двери звуки радио и... странное шуршание. Дверь в квартиру тоже не была заперта.

Он вошел бесшумно и замер на пороге. Картина, открывшаяся ему, заставила на мгновение забыть о дыхании.

Таня, в растянутом домашнем свитере и спортивных штанах, подметала пол. Но делала это под ритм «Перемен!» Цоя, гремевшего из старенького радиоприёмника. Она танцевала с веником в руках, делая неуклюжие, но полные какого-то отчаянного упрямства па, подбрасывала в воздух смятые бумажки, ловила их, кружилась, напевая вполголоса: «...требуют наши сердца!». Разбросанные вещи она сортировала с решительным видом: швыряла в мусорный мешок или откладывала в сторону резким движением.

Девушка была так поглощена процессом, что не заметила его. Петр постоял секунду, наблюдая за ней, за этой странной, уязвимой и невероятно живой стороной ее натуры. Затем, стараясь не напугать, он постучал костяшками пальцев по дверному косяку. Таня вздрогнула, как ошпаренная, резко обернулась и застыла с широко раскрытыми глазами, в которых читался и испуг.

— А...?

— Было открыто, — проговорил Петр, делая шаг внутрь. — Совсем ничего не боишься?

Она выдохнула, напряжение слегка спало, и по ее лицу расплылась смущенная улыбка, девушка развела руками, указывая на дверь.

— Так замок выбит, я как смогла, так и закрыла.

— Это тебе, — Он приблизился, протягивая огромный букет. Бордовые розы казались еще темнее в слабом свете комнаты.

— Петь, ну не стоило... — прошептала она, и сделала шаг навстречу, улыбка стала шире, теплее, а пальцы уже тянулись к цветам, касаясь прохладных лепестков.

Он не отдавал букет сразу, задерживая его в своих руках.

— А что стоило? — тихо спросил он, наклоняя голову и делая шаг вперед.

— Петя! — она шлепнула его ладонью по плечу, непроизвольно отступая назад, и заливаясь смущенным смехом, но не отталкивала. — Я вообще не в том виде! Посмотри на меня!

Он посмотрел. На ее слегка растрепанные волосы, на свитер с закатанными рукавами, и спортивные штаны. На следы усталости под глазами и счастливый блеск в них же.

— Я смотрю, — сказал он просто, наконец вручая ей цветы, — И мне все нравится.

Девушка с улыбкой удалилась в кухню, чтобы поставить прекрасный букет в вазу.

— Ну, что у тебя тут, — проговорил Петр, отвлекая Таню от разглядывания бархатных лепестков, пока она искала глазами вазу.

— Подожди! — крикнула Таня с кухни.

Слышно было, как она переставляет банки, наливает воду. Вернулась она с пустыми руками, вазу, видимо, так и не нашла, и розы временно заняли старую эмалированную кастрюлю, которую она поставила на табурет посреди комнаты.

— Если хочешь помочь.. — она обвела комнату взглядом, смахнув со лба выбившуюся прядь. — Можешь вынести мешки с мусором, я там насобирала.

В углу коридора, у входной двери, стояли несколько увесистых, туго набитых черных мешка для строительного мусора. Петр лишь кивнул, молча взвалил их на плечо одним движением и вышел на лестничную клетку. Он мог бы, конечно, свистнуть пацанам, и через час здесь была бы чистота, как в операционной, а через два дня: евроремонт с итальянской мебелью. Но эта мысль даже не пришла ему в голову. Сейчас он хотел сделать это сам. Для нее. Быть рядом в этой маленькой войне с хаосом.

Парень спустился во двор, к контейнерам, швырнул мешки в бак, смахнул с ладоней невидимую пыль и поднял глаза на светящееся окно ее квартиры. На мгновение ему показалось, что видит силуэт. Он постоял так несколько секунд, затем развернулся и пошел обратно.

Когда он снова вошел в квартиру, то замер на пороге. Мешков больше не было. Хаос отступил, сдав позиции. Пол был подметен, крупные осколки стекла и фарфора убраны. Вещи, признанные годными, аккуратными стопками лежали на диване, а Таня стояла спиной к нему у распахнутого шкафа, сосредоточенно перебирая уцелевшие вещи на полках.

Она уже не танцевала. Казалось, вместе с мусором она вымела и ту минутную беззаботность. Плечи ее были снова чуть напряжены, спина прямая, поза собранная и закрытая. Казалось, девушка смущалась своей недавней раскованности.

Петр тихо закрыл дверь и, не говоря ни слова, медленно пошел к ней через комнату, шаги были бесшумными на чистом полу. Он подошел сзади, совсем близко, ощущая исходящее от нее тепло. Не спеша, давая ей понять, что он здесь, обхватил ее руками за талию. Ладони легли на живот, пальцы сцепились в замок. Он почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности, как на мгновение замерла, и как ее тело инстинктивно немного подалось в его объятия.

— Петя... — начала она, но не успела ничего сказать.

Он мягко, но уверенно притянул ее к себе, заставив оторвать ноги от пола, и легко, почти без усилий, закружил по комнате. Она вскрикнула: коротко, высоко, не испуганно, а скорее от неожиданности и головокружения. Ее руки инстинктивно легли поверх его, сцепившихся на ее талии.

— Пусти! — попыталась она выкрикнуть, но в голосе уже прорывался смех.

Он кружил ее, обходя уцелевшие островки мебели. Ее ноги в домашних носках описывали в воздухе широкие дуги, растрепанные волосы разлетались из стороны в сторону. Смех, наконец, вырвался наружу: сдавленный, счастливый, настоящий. Она запрокинула голову ему на плечо, и он почувствовал, как ее тело расслабляется в его руках, как она перестает сопротивляться и позволяет себя нести.

Они сделали так несколько кругов по очищенному пространству комнаты, под тихое шипение радиоприемника, в котором уже играла какая-то лирическая, незнакомая мелодия. В этот миг не было ни Жигалина, ни Сальникова, ни кого-либо еще. Была только она, смеющаяся у него на плече, и комната, которая снова начинала походить на дом.

Дверь с тихим скрипом распахнулась. В проеме, залитый желтым светом с лестничной клетки, стоял Виктор. Он замер на пороге, его пальцы все еще сжимали ключ, а взгляд, привыкший к опасности, мгновенно выхватил в полумраке две фигуры.

Таня застыла в объятиях Петра, ее смех оборвался, глаза, еще секунду назад сиявшие весельем, расширились от неожиданности. Она резко обернулась, отпрянув от Петра, как от раскаленного железа. Было неудобно, что брат застал ее с мужчиной.

— А че у нас здесь происходит? — голос Виктора прозвучал глухо.

Таня вновь обернулась на брата, ее рот приоткрылся, но звука не было. Она бессмысленно провела ладонью по свитеру, пытаясь собраться с мыслями.

— Витя, наконец-то, — она сделала шаг к нему, голос дрогнул от нахлынувшего облегчения и новой панике. — Ты где был? Я уж думала...

— Подожди, Тань, — Виктор резко прервал ее, его взгляд, холодный и острый, был прикован к Петру. Он медленно вошел в квартиру, захлопнув дверь за спиной, — Что он здесь делает?

Таня метнулась взглядом между мужчинами. Петр отступил на шаг, его лицо, мгновение назад расслабленное и улыбчивое, стало каменной маской. Мышцы на скулах напряглись, а брови медленно, тяжело сошлись к переносице. В его глазах читалось не просто удивление, а кипящее непонимание. Он знал Виктора. Знал его в лицо, знал, что он мент. Но не знал, что тот приходится девушке братом.

— Это Петр, — начала Таня, запинаясь, чувствуя, как предательски горит лицо, — Он помог мне, и...

— А мы знакомы, — перебил ее Петр. Его голос стал низким, хриплым, внутри все закипало от ярости. Он видел, как Виктор оценивающе окидывает его взглядом, и этот взгляд говорил сам за себя: «Я тебя прибью». — А вы?.. — он бросил этот вопрос Тане, но смотрел на Виктора.

— А мы, — перебил девушку Виктор и кивнул в сторону Петра, его лицо не выражало никаких эмоций, — Выйдем с тобой поговорить.

Петр медленно кивнул в ответ. Его взгляд скользнул по Тане: быстрый, острый, полный немого вопроса и внезапно вспыхнувшего презрения. Он видел её растерянность, и это лишь подливало масла в огонь. Он сделал шаг к выходу, его плечи напряглись, готовясь к разговору.

В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина, разряженная лишь тяжелым дыханием трех людей. Смех и легкость были мгновенно выжжены, осталось лишь ледяное напряжение и невысказанные обвинения, витающие в тесном пространстве прихожей.

Дверь в квартиру захлопнулась, оставив мужчин на полутемной лестничной площадке. Голая лампочка под потолком мигала, отбрасывая неровные тени на их лица. Они стояли друг напротив друга, как два разъяренных быка, готовых сцепиться. Воздух между ними трещал от ненависти и невысказанных угроз.

Петр, широко расставив ноги, смерил Виктора тяжелым, темным взглядом. В голове проносились обрывки мыслей: «Он ее мужчина? Почему же она ничего не сказала?» Желание защитить свое, отвоевать Таню, било ключом, заглушая голос разума.

— Че ты тут забыл? — его голос прозвучал низко и грозно, словно рычание зверя.

Виктор шумно выдохнул, сжимая и разжимая кулаки. Его поза говорила о готовности защищаться в любой момент: плечи поданы вперед, подбородок опущен.

— Меня волнует тот же вопрос, — парировал он, его глаза холодно сверкали в полумраке.

— Мне похуй, зачем ты сюда приперся, но... — Петр сделал шаг вперед, — Она моя, ты понял?

Виктор усмехнулся, коротко и беззвучно, опустив взгляд на запыленный пол.

— Ага, понял, — он медленно поднял голову, — Но соизволь сделать так, чтобы я тебя больше в этой квартире не видел. А рядом с ней тем более.

Наглость и уверенность в его тоне взорвали Петра. Он молниеносно рванул вперед, железной хваткой вцепившись в грудки куртки Виктора, приподняв его и прижав к стене.

— Ты меня плохо слышишь? — прошипел Петр, его лицо было в сантиметре от Виктора, дыхание обжигало кожу.

— Я не позволю, чтобы моя сестра крутилась с бандосом, — Виктор не дрогнул, его слова прозвучали тихо, но с убийственной четкостью. Он не пытался вырваться, его глаза холодно буравили Петра. — Ваши итак нашей семье устроили «сладкую жизнь». К ней я ни одного шакала не подпущу.

Петр замер. Слова «моя сестра» прозвучали как удар обухом по голове. Сознание перевернулось, выстраивая картину заново. Не любовник. Брат. Но отступать было поздно. Гордость и ярость взяли верх.

— Мне плевать, — сквозь зубы выдавил он, — Она сама должна выбирать.

— Нет! — крикнул Виктор, и его голос сорвался на высоте, выдав накопленную боль и страх. — Я не хочу потерять сестру из-за тебя, урода!

И тут Петр не сдержался. Его кулак со всей силы врезался Виктору в скулу. Глухой, костяной хруст прозвучал в тишине подъезда. Виктор с подавленным стоном отлетел к стене, по его лицу тут же поползла алая струйка из разбитой губы.

Но он не сломался. Оттолкнувшись от стены, он с рыком бросился в ответ. Его удар, точный и яростный, пришелся Петру в переносицу. Хрустнул хрящ, хлестнула горячая кровь, заливая рот и подбородок.

Мир сузился до размеров клетки. Инстинкты взяли верх над разумом. Почти синхронно, не сговариваясь, обе руки рванули к поясам. Два щелчка взведенных курков прозвучали как один.

Два ствола, холодных и безжалостных, уткнулись друг в друга: один в грудь Виктора, другой: в лоб Петра. Дыхание обоих стало хриплым и прерывистым. Пальцы лежали на спусковых крючках. В глазах: чистая, животная ненависть и готовность.

В этот момент дверь квартиры распахнулась. На пороге застыла Таня, бледная как полотно, с глазами, полными ужаса.

— Вы че творите?! — ее громкий крик разрезал напряженную тишину.

— Не лезь! — гаркнул Виктор, не отводя ствола от Петра, не сводя с него воспаленного взгляда.

Два пистолета, два брата по оружию, готовые убить друг друга, и женщина между ними, разрывающаяся между кровью и чувством. Миг, и все может закончиться плачевно.

Таня шагнула вперед, в самое пекло, в узкое пространство между двумя стволами. Ее движение было резким, безрассудным. Теперь холодные дула были направлены не друг на друга, а в нее: одно в висок, другое в бедро.

— Ну, стреляйте, куда навелись, — ее голос прозвучал неестественно спокойно. Она бросала взгляд то на одного, то на другого, — Че стоим?

Петр не шевелился. Его взгляд, темный и непроглядный, был прикован к Виктору поверх ее макушки. Палец все так же лежал на спуске. Казалось, он вообще не видит ее, не слышит, весь превратившись в одну сплошную готовность к выстрелу.

— Таня, не лезь, я сказал, — сквозь стиснутые зубы, не отводя ствола, прошипел Виктор. Его лицо было искажено гримасой ярости и страха за нее.

— Да-а? — Таня нарочито медленно, с насмешкой вытянула этот звук. Она выпрямилась во весь рост, будто бросая вызов самой смерти. — Я считаю до трех. Вы опускаете стволы и идете за мной. Поняли?

В воздухе повисла тягучая, невыносимая пауза. Два мужчины, два соперника, упершись взглядами, будто измеряли, чья воля окажется сильнее. Кто первый дрогнет.

— Раз... — ее голос прозвучал громко и четко, разрезая тишину.

Никто не двинулся.

— Два...

Мускулы на лице Виктора дрогнули. Его взгляд на миг метнулся к сестре, к ее бледному, решительному лицу. Инстинкт победил. Он резко, с отвращением, будто отшвыривая что-то гадкое, опустил руку с пистолетом. Молча, не глядя ни на кого, он развернулся и грузно зашагал вглубь квартиры.

Таня не сразу перевела взгляд на Петра. Она стояла, вся вытянувшись как струна, грудь высоко вздымалась от адреналина. Ярость, холодная и всепоглощающая, плескалась в ее глазах. Петр не двигался, его пистолет теперь был нацелен в пол, но рука все еще сжимала рукоять.

— Тань... — хрипло начал он, сдавленно из-за разбитого носа.

Она резко подняла руку, останавливая его на полуслове. Жест был таким властным и непререкаемым, что он замолчал. Она медленно, со спокойствием развернулась к нему спиной и, не оборачиваясь, пошла в квартиру.

— Петя, за мной, — бросила она через плечо.

Он, все еще тяжело дыша, с кровью на лице, послушно поплелся за ней, как побитая собака. Она провела его по коридору, резко щелкнула выключателем. Яркий, слепящий свет ударил по глазам, выхватив из полумрака чистоту и тесноту ванной комнаты. Темный кафель, блестящий смеситель, зеркало — все это казалось сейчас неестественным.

Таня повернулась к нему. В ярком свете ее лицо показалось еще более бледным, а ярость в глазах еще более явной.

— Садись, — указала она на закрытую крышку унитаза.

Он молча опустился, его крупное тело выглядело сломленным и неуклюжим в этом маленьком помещении.

Она рывком открыла дверцу шкафчика, достала аптечку. Каждое ее движение было отрывистым, резким, наполненным сдерживаемой яростью. Она поставила аптечку на раковину с таким грохотом, что стеклянная баночка внутри звякнула.

— Голову назад, — скомандовала она, набирая в ладонь холодной воды.

Он запрокинул голову, и она грубо, без церемоний, прижала к его носу мокрую, холодную тряпку. Петр прошипел, но не сопротивлялся. Девушка стояла над ним, а ее пальцы прижимали ткань, останавливая кровь. Дышала она все так же тяжело, и это было единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину ванной комнаты. Она не смотрела ему в глаза, ее взгляд был прикован к его разбитому лицу, но видела она, кажется, совсем другое.

Таня резко развернулась и присела у ванны, отодвинув край занавески. Пальцы ее нащупали прохладное стекло бутылки с перекисью, закатившейся в самый дальний угол, туда, где всегда стояли банки с мамиными штучками, а теперь пылились чистящие средства. Эта привычка хранить лекарства под ванной: осталась с тех самых пор, с ее детства.

Она услышала за спиной тихий шорох. Петр встал. Его тень накрыла ее, но он не решался прикоснуться, застыв в нерешительности. Таня выпрямилась, сжимая в руке бутылку, и уперлась лбом в его грудь, не в силах поднять взгляд.

— Сядь обратно, — приказала она, но ее голос дрогнул, выдав напряжение.

Она попыталась протиснуться в узкий проход между его мощным телом и стиральной машиной, и прошла к раковине.  Но его руки настигли ее и легли на края раковины по обе стороны от нее, сомкнувшись кольцом. Он не касался ее, но все пути к отступлению были отрезаны. Он заключил ее в клетку из собственного тела.

Расстояние между ними стало катастрофически малым. Она чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань свитера, слышала его прерывистое, хриплое дыхание. Ее собственное сердце колотилось где-то в горле, бешеным, лихорадочным ритмом, от которого кружилась голова. В тесном пространстве ванной его присутствие ощущалось всеми фибрами души: подавляющее, опасное, невероятно притягательное.

Воздух сгустился, наполнившись невысказанными словами, обидой, гневом и чем-то еще острым, что вибрировало между ними. Она не могла пошевелиться, прикованная его взглядом который она наблюдала через зеркало напротив, в котором читалось что-то откровенное.

Рука Петра медленно поднялась, его пальцы, грубые и знакомые, с неожиданной нежностью коснулись ее волос. Он отодвинул растрепавшиеся пряди, переложив их на другое плечо: прикосновение было таким легким, почти воздушным, но оно заставило ее вздрогнуть. Тонкая, уязвимая шея оказалась обнаженной.

Таня прикрыла глаза, почувствовав, как по коже бегут мурашки. Она шумно выдохнула, ее собственные руки опустились на холодную фарфоровую раковину, пальцы вцепились в гладкую поверхность. Она осознала, как податливо ее тело отзывается на его прикосновения, как предательски расслабляется под его руками.

Петр не стал церемониться. Он нежно припал губами к ее шее. Его поцелуй был горячим и влажным, обжигающим кожу. Таня непроизвольно выгнулась, и тихий стон вырвался из ее губ. Он чувствовал, как она трепещет под его прикосновениями, и это лишь подстегнуло его.

Он медленно перемещался вдоль ее шеи, оставляя след из легких, жадных поцелуев. Каждое прикосновение его губ заставляло вздрагивать, ее дыхание становилось все более прерывистым. Когда он подобрался к чувствительной области за ухом, она внезапно задрожала всем телом, и он понял, что нашел то самое место.

Его руки скользнули с раковины на ее талию, уверенно обхватывая ее. Он почувствовал, как она прогибается под его ладонями, но не пытается отстраниться. Ободренный, он начал водить руками по ее животу, чувствуя под тонкой тканью свитера как реагирует ее тело. Он прижался к ней полностью, и она ощутила его твердую, мощную грудь, напряженные бедра.

Таня томно дышала, ее голова запрокинулась назад, обнажая шею для его поцелуев. Сознание затуманилось, мир сузился до ощущений: жар его губ на коже, твердые ладони на ее талии, тяжелое, совпадающее с ее собственным, дыхание где-то у самого уха. Все остальное — злость, страх, брат за стеной,  перестало существовать. Была только эта пьянящая, опасная близость, в которой она тонула все глубже.

Петр мягко, но уверенно развернул ее к себе. Его пальцы впились в ее бедра, и одним движением он поднял девушку, усадив на холодный край раковины. Он не отпускал ее, продолжая придерживать, и его взгляд, темный и голодный, впился в ее глаза, будто ища окончательного разрешения. Она приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, и в этот момент его губы нашли её.

Поцелуй был не просто страстным — он был жаждущим, почти яростным. Петр доминировал, заявлял права, и Таня на мгновение почувствовала легкую боль, когда его зубы коснулись ее нижней губы.

Они забылись в этом поцелуе. Мир сузился до влажного тепла их ртов, до сплетения языков, прерывистого, общего дыхания. Ее грудь тяжело вздымалась, прижимаясь к его. Где-то внизу живота, глубоко внутри, пробудилось настойчивое, теплое шевеление, пульсирующее в такт его явному возбуждению, которое она чувствовала у себя между ног и в целом, всем телом.

Его шершавая, знакомая с оружием рука скользнула под свитер. Ладонь, теплая и широкая, провела по линии ее талии, заставив ее вздрогнуть от контраста грубой кожи и нежной кожи, а затем медленно, неумолимо поползла вверх, к ребрам, а затем груди. Его губы тем временем снова отправились по её шее, выискивая уже известные им чувствительные места, и она снова, предательски, запрокинула голову, отдаваясь ощущениям.

— Петя, остановись, — ее шепот был больше похож на стон, слабый и непрочный, потерявшийся в пространстве между их телами.

Он проигнорировал его, или просто не услышал. Его рука скользнула к груди, накрыв ее и мягко сжав, а другая сжимала ее ягодицу, грубо прижимая девушку к себе еще ближе, стирая последние остатки дистанции.

— Петя, — она выдохнула с большей настойчивостью и, собрав волю в кулак, просунула руку между их телами, мягко оттолкнув его.

Он отстранился с почти животным рычанием, но подчинился. Его дыхание было тяжелым и шумным, грудь вздымалась. Он не отпускал ее, просто прислонился своим лбом к ее, закрыв глаза. Они стояли так в тишине, нарушаемой лишь буйным стуком их сердец. Тела были разгоряченными, казалось, что в помещении нечем дышать.

— Отпустишь меня? — изогнув бровь произнесла вдруг Таня.

— Нет, — все еще прерывисто вздыхая ответил Петр.

— Придется, — произнесла она, слезая с раковины и собирая волосы в хвост, оборачиваясь к раковине за перекисью, — Наклонись немного.

Таня резко щелкнула крышечкой пузырька с перекисью, после того как закончила обрабатывать нос Петра и поставила его с глухим стуком на полку над раковиной. Воздух в тесной ванной все еще был густым от напряжения, смешанным с резким запахом антисептика.

Она распахнула дверь, выпуская из ванной Петра. Виктор сидел на краю дивана в комнате, его поза была неестественно скованной. При ее появлении он медленно, почти нехотя поднялся, как будто каждое движение давалось с огромным усилием.

— Заходи, — бросила Таня коротко, отступая назад, чтобы дать ему пройти.

Виктор вошел в ванную, его плечи почти касались косяка. Он прислонился к холодному борту стиральной машины, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжелый и непроницаемый, буквально прожигал сестру насквозь.

— Таня, тебе нельзя быть с ним, — его голос прозвучал глухо.

Девушка молчала, сжимая в руке скомканную окровавленную ватку. Ее грудь тяжело вздымалась под свитером. Она отвернулась, делая вид, что разглядывает этикетку на пузырьке.

— Ты слышишь меня? — настойчивее повторил Виктор, и его пальцы впились в собственные предплечья.

Таня резко обернулась к нему, подняв глаза. В ее взгляде читалась усталость и обида.

— Вить, я сама решу, — отрезала она. — Мне уже не пятнадцать лет. Ты не можешь гонять пацанов от меня, как раньше.

— Таня, ты хоть знаешь, кто.. — начал Виктор, но резко зашипел и дернулся, когда она неожиданно прижала свежую, смоченную перекисью ватку к его рассеченной щеке.

— Витя, ты вообще не о том думаешь, — продолжила она, не ослабляя нажима. Её голос стал тише, но в нем зазвучали накопленные обида и боль. — Ты пропал, ничего не сказал. Подослал ко мне какого-то мальчика, чтобы он передал мне о твоем отсутствии.

Виктор потупил взгляд, его плечи слегка ссутулились. Он молча кивнул, признавая свою вину.

— Я понимаю, что ты переживала, — начал он оправдываться, голос его стал глуше. — Но мне нужно было. Все из-за той кассеты... — он замолчал, сжав губы, будто боясь сказать лишнее. — И сейчас... сейчас тоже придется исчезнуть. Но я скажу тебе, где буду.

Таня кивнула, сняла ватку с его раны. Последний раз провела по ссадине: уже чистой, но воспалённой.

— Береги себя, прошу, — произнесла она тихо, почти шепотом, закрывая бутылёк с перекисью с тихим щелчком.

***

Сальников захлопнул за собой дверь квартиры, щелкнул замком, в прихожей скинул кожаную куртку, перекинул ее через вешалку. В квартире пахло остывшей едой и одиночеством. Он прошел в гостиную, напевая под нос что-то бессвязное, рассеянно потягиваясь.

В кухне щелкнул открывашкой, вскрыл банку дешевого пива, пена которого брызнула ему на пальцы. Он залил холодную горьковатую жидкость в глотку, сделав несколько больших глотков, и с удовлетворённым вздохом поставил банку на стол.

Он уже собирался пройти в комнату, как вдруг замер на пороге. Спина его выпрямилась, пение оборвалось на полуслове. В гостиной, у окна стоял мужчина. Не молодой парень, а человек в возрасте, с каменным, непроницаемым лицом. Он стоял совершенно спокойно, будто ждал его всё это время.

Сальников резко обернулся, его взгляд метнулся к входной двери: замок был цел. Сердце упало и замерло где-то в районе желудка. Холодный пот выступил на спине. Мужчина у окна не шевелился. Только его глаза, холодные и оценивающие, медленно скользнули по Сальникову с ног до головы.

— Сотрудник у тебя был, Виктор Самохин, — раздался низкий, басовитый голос. В нем не было ни вопроса, ни приветствия. — Так вот. Теперь он работает со мной. И только попробуй его тронуть. Понял?

Сальников попытался что-то сказать. Открыл рот, но звук не шел. Губы лишь беззвучно задергались. В горле пересохло. Страх, холодный и липкий, сковал его.

— Я... понял, — наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему писклявым и чужим.

Мужчина медленно подошел ближе. Он был высокого роста, отчего его присутствие заполнило всю комнату. Он неторопливо прошел мимо Сальникова, окинул взглядом его скромную, захламленную квартирку: засаленный ковёр, потертый диван, пустые пивные банки на столе.

— Ничего не скажешь, — произнес он с легкой, ядовитой усмешкой, останавливаясь у самого выхода. — Действительно, Сало.

Слово повисло в воздухе, унизительное и точное. Прозвище, которое он ненавидел с детства, из-за фамилии и тучности в юности. И не добавив больше ни слова, мужчина вышел, дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Сальников остался стоять посреди своей гостиной, сжимая в руке полную банку пива, которая вдруг стала ненужной.

***

Дверь за Виктором захлопнулась, напряженная тишина, оставшаяся после всего произошедшего, казалось, звенела в ушах.

— Я оставлю с тобой своего человека, — нарушил молчание Петр, — Сам не смогу, но он будет рядом.

— Нет, — Таня оборвала его резко, почти не оборачиваясь. Она стояла к нему спиной, скрестив руки на груди, будто пытаясь создать барьер. — Я хочу побыть одна.

Петр нахмурился, но не стал спорить. Он медленно подошел к ней сзади, и его руки, сильные и крепкие, обвили ее талию, притягивая к себе. Она на мгновение застыла, ее спина напряглась.

— Таня, у тебя даже замка нет на двери, — горячий шепот появился у уха. — Ты это понимаешь?

Она не отвечала, ее взгляд был прикован к темному квадрату окна в конце комнаты, за которым густела ночь. Девушка чувствовала его тепло, его силу, и ее собственная воля таяла, как лед под солнцем. Наконец, она сдалась, издав тихий, сломленный звук.

— Ладно... — выдохнула она. — Пусть, лишь бы не мешал.

Петр улыбнулся широкой, торжествующей улыбкой. Он протянул руку, мягко повернул ее за подбородок к себе, заставив встретиться взглядами. В ее глазах он прочитал усталость, смятение, но что важнее — отклик. Он снова наклонился, и на этот раз его губы не поцеловали, а укусили шею — нежно, но с какой-то властью.

Таня вскрикнула: коротко, глухо, и этот звук был помесью боли, протеста и неожиданного наслаждения. Она уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но сопротивление было слабым, ненастоящим. Он отпустил её шею, и его рот нашёл ее губы.

Этот поцелуй был не таким, как предыдущие. Он был влажным, жадным, почти животным. Петр прикусил её нижнюю губу, заставив вздрогнуть, и почувствовал, как её тело не отстраняется, а, наоборот, подается ему навстречу. Грудь Тани тяжело вздымалась, дыхание сбивалось. Ее пальцы впились в его волосы, сжимая их, и он издал низкий, довольный стон, похожий на рычание.

Он начал двигаться, направляя ее к столу, единственной устойчивой поверхности в комнате. Но в этот момент ее сознание, затмеваемое страстью, вдруг пронзила трезвая мысль. Не сейчас, не сегодня. Слишком многое нужно обдумать, переварить, принять. Она мягко оторвалась от его губ, хотя ее руки все еще сжимали его волосы.

— Стой... — ее голос был хриплым, прерывистым. — Мне нужно побыть одной.

Петр замер. Его дыхание было тяжелым и частым, все тело было напряжено до предела. Было видно, как ему тяжело остановиться, как каждая клетка его тела требовала продолжения. Но в ее глазах он увидел не каприз, а настоящую, глубокую потребность. И он, скрепя сердце, отступил. Парень медленно разжал объятия, его пальцы скользнули по ее рукам, словно не желая отпускать.

— Ладно, — выдохнул он, — Я пойду, у самого еще дела.

Он наклонился в последний раз, и его губы легли на ее — уже нежно, коротко и пронзительно. Потом он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним, и Таня осталась одна в тишине, с губами, еще горящими от его поцелуев, и с укусом на шее, который пульсировал, напоминая о почти сбывшейся близости.

______________

тгк: ramzulichek