«Прогони меня»

Петр стоял неподвижно, впиваясь взглядом в ее напряженное лицо.

— Петь, я не могу.. — начала она дрогнувшим голосом.

— Таня, это не шутки, — Тяжело произнес он, не давая ей спорить, — Если ты останешься здесь, боюсь, завтра я тебя уже не увижу.

Она замолчала, сглотнув ком в горле, и вдруг кивнула, соглашаясь. Затем развернулась и пошла по комнате, переступая через разбросанные вещи.

Движения ее были резкими, угловатыми. Она не смотрела по сторонам, не позволяла себе видеть беспорядок. Руки сами находили нужное: ночнушку, зацепившуюся за ножку стула, расческу под осколками вазы, зубную щетку у стены. Все это летело в простой полиэтиленовый пакет.

Пальцы ее мелко дрожали, она сжимала их сильнее, стараясь скрыть слабость. Стояла к нему спиной, пряча лицо. В горле першило, дышать было тяжело, на глаза наворачивались слезы, но она заставляла себя делать ровные вдохи.

Петр видел все. Видел, как напряжены ее скулы, как сжаты плечи, ее, обычно прямая спина сейчас ссутулилась, склонившись над полом. Но не подошел, не тронул: понимал, что сейчас в душе девушки бушует страх и гнев, способные разрушить все вокруг.

Она резко скрутила пакет, завязала две ручки и резко выпрямилась, глубоко вздохнув.

— Пошли, — бросила она ровно, не оборачиваясь.

И направилась к выходу, не ожидая его, неся свой сверток с тем, что слава богу, не сильно пострадало. Она почти выбежала из подъезда, спускаясь по ступенькам так быстро, что чуть не оступилась на последней.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, и девушка замерла, жадно глотая его широкими, прерывистыми глотками. Но это не помогало: комок в горле не исчезал, а глаза предательски наполнялись влагой. Она сжала веки, пытаясь сдержаться, но по щекам уже текли горячие, соленые слезы.

Инстинктивно Таня поднесла рукав своего жакета ко рту и вцепилась в ткань зубами, стараясь заглушить рыдания, которые рвались наружу.

Сзади раздался резкий писк домофона, потом скрип открывающейся двери и шаги: тяжелые, уверенные. Она обернулась, уже готовясь что-то сказать, дать какое-то оправдание, объяснение, но Петр не дал ей этого сделать.

Он резко шагнул вперед, и его большая рука легла ей на затылок — нежно, но твердо и притянула ее к себе. Ее щека вжалась в дорогую ткань его костюма и Таня почувствовала запах его одеколона: мускус, табак и что-то неописуемое, просто его. И напряжение внутри стало понемногу отпускать.

Девушка не обнимала его в ответ, просто стояла, прижавшись к нему, пока слезы текли по ее лицу и впитывались в его одежду. Он осторожно гладил ее по голове, но не говорил утешительных слов, просто держал, молча, давая ей время.

Когда спазм в горле наконец ослаб, и дыхание выровнялось, она осторожно прикоснулась ладонью к его животу, чувствуя под пальцами плотную ткань и напряжение мышц, и мягко отстранилась.

— Спасибо, — выдохнула она тихо, поднимая глаза на парня.

Он в ответ лишь коротко кивнул, его лицо оставалось серьезным, но во взгляде не было осуждения. Только понимание.

Машина мягко тронулась, увозя их от тёмного подъезда. Таня сидела, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и наблюдала, как уличные фонари превращаются в длинные размазанные линии. Внутри все бушевало: остатки вечерней эйфории от дорогого вина и внимания Петра жестоко бились о ледяной страх от увиденного в квартире. Алкогольное опьянение еще не прошло, лишь притупив остроту паники, наложив на реальность какой-то размытый фильтр.

Машина остановилась у неприметного снаружи, но крепкого дома. Петр провёл её через парадную с тяжёлой дубовой дверью и по лестнице на один из верхних этажей. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком.

Квартира оказалась просторной, с высокими, под три метра, потолками, украшенными лепниной. В прихожей стояла массивная деревянная вешалка, в гостиной — добротный кожаный диван, стенка с посудой за стеклом, дорогой ковер на полу. Всё было выдержано в стиле достатка 90-х. У него было удивительно чисто, аккуратно, по-холостяцки.

Такие квартиры могли позволить себе только очень богатые люди: президенты, крупные бизнесмены и, конечно, бандиты. Таня замерла на пороге, невольно сравнивая это пространство с тесной, скромной квартирой в хрущевке, которую она делила с братом.

— Интересно у тебя тут... — проговорила она, делая шаг внутрь.

Петр кивнул, с легкой улыбкой снимая с нее жакет. Он аккуратно повесил его вместе со своим плащом и взял у нее из рук потрёпанный пакет с вещами.

— Проходи, Тань, не стесняйся, — его голос раздался небольшим эхом в огромном пространстве. — Спать можешь здесь, — он кивнул в сторону широкого кожанного дивана, — или, в целом, где захочешь.

Таня благодарно улыбнулась, кивая, но ее взгляд продолжал изучающе бродить по комнате, выхватывая детали: отсутствие фотографий, идеальную чистоту.

— Я отъеду, — сказал Петр, поправляя манжет. — Ты ложись, не жди меня, — сказал он и вдруг осекся, поняв, что она вряд ли собиралась это делать.

— Хорошо, Петь, спасибо, — она отвернулась, но вдруг, словно спохватившись, добавила: — Не хотелось бы показаться алкоголичкой, но... есть что-нибудь выпить? Нервы ни к черту.

Петр обернулся к ней, и на его лице расплылась та самая хищная, знакомая ухмылка. Он молча развернулся и прошел на кухню, скрывшись из виду. Через мгновение он вернулся, держа в руке увесистую бутылку темного стекла с золотой этикеткой «Bisquit» — дорогой импортный коньяк, темно-янтарная жидкость.

— Вина нет, уж извини, — произнёс он с лёгкой иронией. — Но это, — он хлопнул ладонью по горлышку бутылки, — даже лучше, быстрее уснешь.

Таня взяла тяжелую бутылку, пальцы скользнули по гладкому стеклу с золотой этикеткой. Она коротко кивнула, и развернулась к комнате. Ее шаги были несмелыми, почти крадущимися, будто она боялась оставить след в этом безупречном пространстве.

Петр проводил ее взглядом, он шумно выдохнул, провел рукой по подбородку и резко развернулся к выходу.

— Спокойной ночи, Тань, — бросил он, не дожидаясь ответа, и дверь захлопнулась с глухим щелчком.

Тишина в квартире стала абсолютной, давящей. Девушка медленно опустилась в широкое кожаное кресло, его прохлада неприятно обожгла кожу через тонкую ткань блузки. Она закинула голову на спинку, закрыла глаза и снова сдалась. Слезы потекли сами собой, тихие, беззвучные сначала, а потом ее тело содрогнулось от рыданий. Она зарылась лицом в ладони, ее плечи тряслись, а мысли путались: пропажа брата, кабинет Сальникова, убийство Гоши и перевернутая квартира... И всё это на фоне прекрасного, роскошного вечера с белыми розами.

В этот момент дверь приоткрылась. Петр вернулся: вероятно что-то забыл. Он уже сделал шаг внутрь, но замер, услышав ее сдавленные, надрывные рыдания. Через отражение в зеркале он видел ее сгорбленную спину, как она вся сжалась в комок в его кресле. Его пальцы сжались на дверной ручке. Он постоял так секунду, слушая, как ее дыхание прерывается в истерике, а затем так же бесшумно, как и вошел, отступил и прикрыл дверь, не захлопывая ее до конца.

— Что же у тебя происходит, девочка, — прошептал он себе под нос уже на лестничной площадке, лицо омрачилось редкой для него тревогой. Он спустился вниз, к машине, но не сел в нее сразу, а закурил, прислонившись к капоту.

В квартире Таня встала, смахнула рукавом мокрые дорожки с лица и подошла к серванту, открыв его. Стеклянная посуда внутри звенела от ее дрожащих рук. Она достала массивный бокал для коньяка, тяжёлый, с толстым дном. Не отмеряя, налила до половины и золотистая жидкость плеснулась, едва не переливаясь через край.

Она зажмурилась и выпила залпом. Алкоголь обжёг горло, разлился теплой волной по желудку, заставив ее содрогнуться и выдохнуть с хрипом. Девушка постояла так несколько секунд, опираясь о сервант костяшками пальцев, ожидая, когда внутренняя дрожь хоть немного утихнет.

***

Петр вошел в кабинет, который больше походил на холл дорогого отеля: темный дуб, хрустальные люстры, дорогие ковры. В воздухе висел густой запах дорогого табака и старого коньяка. За массивным письменным столом, в кожаном кресле, сидел Сергей Михалыч Жигалин. Его лицо, усеянное морщинами, было украшено удивительно добродушной улыбкой.

— Здравствуйте, Сергей Михалыч, — ровно произнес Петр, останавливаясь на почтительном расстоянии, — Казак звонил, сказал, вы ждете.

Жигалин не спеша поднял голову. Его пальцы с толстыми золотыми перстнями обхватили хрустальный бокал. Он сделал медленный глоток, алкоголь будто обжег ему горло, и он прохрипел:

— Да, Петька. Садись.

Петр опустился на край кожанного дивана, спина его оставалась прямой. Он молча ждал, привыкший к тому, что Михалыч всегда начинает первым.

— Спортсменам звони, — наконец выдавил Жигалин, его хриплый голос заполнил тишину комнаты. — Договариваться будем.

Петр без лишних слов достал из внутреннего кармана плаща свою «Моторолу». Цифры набрались с щелчком и парень приложил трубку к уху.

— Да, Дим, здарова, — его голос был ровным, деловым. — Тут Сергей Михалыч хочет с вами переговорить.

— Вы войну нам объявили, какие переговоры? — Из трубки донесся напряженный, сдавленный голос.

— Че? — Петр на мгновение замер, брови поползли вверх.

— Ну, точнее, это... Я не это хотел сказать, — донеслось с того конца провода дрогнувшим голосом.

— Скажи, после похорон стрела будет, — не давая Петру ответить на реплику, не отрываясь от бокала, сипло бросил Жигалин.

— Дим, вы же это... наверняка хоронить своих завтра будете, — кивнув Михалычу, произнес он.

В трубке повисла тяжелая пауза. В тишине было слышно, как на том конце провода как прерывисто вздохнул человек, пытаясь сдержать ярость и боль. Вспомнился пожар в «Лайме», зарево, крики..

— Да, — наконец горько выдавил Дима.

— Ну вот, после похорон стрела будет, — четко проговорил Петр. — Все, отбой.

Он щелком закрыл трубку, опустил телефон на колени и поднял глаза на Жигалина. Тот медленно покачал головой, его мутные глаза сузились.

— Не будет стрелы, Петька, — просипел он, — На похоронах их всех и положим.

Петр нахмурился, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на протест.

— Как же так, Сергей Михалыч, — осторожно начал он. — Пацанов же хоронят. Не по понятиям это.

— А ты думаешь, они это всё так оставят? — он отхлебнул коньяку. — Не-е-ет, они отомстят. А пока можем надо топить их. Как котят.

Последние слова он произнес тихо, почти ласково, и от этого они прозвучали еще страшнее. Петр молча кивнул, опустив глаза. Спорить было бесполезно. Внутри боролась человечность с безоговорочным выполнением указания старика.

***

Петр вернулся затемно, ключ бесшумно повернулся в замке. Дверь, которую он оставил приоткрытой, была теперь заперта. Заметила, — мелькнула мысль. Он скинул тяжелые ботинки в прихожей и босиком, неслышными шагами, прошел в гостиную.

Она сидела на полу, прислонившись к дивану, спиной к нему. Поджав под себя ноги, в лунном свете, падавшем из окна, она читала книгу. На ней были только его белая футболка, мягкая и потертая от многочисленных стирок, и ее собственные шорты. Ткань сидела на ней мешковато, сползая с одного плеча, открывая хрупкую ключицу, а волосы были собраны в небрежный пучок.

Он постоял в дверях мгновение, наблюдая, как ее палец водит по строке, а затем осторожно постучал костяшками по косяку. Таня вздрогнула и обернулась. Увидев его, она быстро отложила книгу и поднялась на ноги.

— Оказалось, что из домашней одежды я взяла только низ, поэтому... — она замялась, закусив нижнюю губу. — Извини, я немного порылась в шкафу и взяла твою футболку.

Она стояла, слегка съежившись, в его белой футболке, утопая в ней. Петр улыбнулся, но не той своей привычной, хищной ухмылкой, а чем-то более мягким, настоящим.

— Ничего страшного, — махнул он рукой и принялся снимать свой кожаный плащ.

Ее взгляд невольно зацепился за его движения. Плащ упал на спинку кресла, открыв плечи, натягивавшие ткань рубашки. Он вышел в коридор, чтобы повесить плащ в шкаф, а вернулся уже без него и рубашки, только майка-алкоголичка, держа в руках постельное белье.

Таня замерла. Атлетично широкие плечи, грудная клетка, покрытая легкими шрамами, пресс, проступающий даже в расслабленном состоянии... Он был воплощением грубой, животной силы. Она почувствовала, как кровь ударила в лицо, и резко отвела глаза, уставившись в узор на ковре.

Он же, в свою очередь, позволил себе медленный, оценивающий взгляд. Его белая футболка на ней казалась светлым пятном в полумраке комнаты. Тонкая шея, изящные руки, линия талии, виднеющаяся под тканью в луне света из окна. Улыбка не сходила с его лица.

Неловкая пауза затянулась. Чтобы разрядить обстановку, он прошел к столу, кинув постельное белье на диван.

— Не хочешь? — спросил он, поднимая в руке ту самую бутылку «Bisquit».

Таня посмотрела на его руки, затем на него. В ее глазах мелькнула тень сомнения, но она кивнула.

— Почему бы и нет. После такого дня, пожалуй, можно еще.

Он налил немного янтарной жидкости в тяжелый бокал и протянул ей. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Она взяла бокал, сделала небольшой глоток. Коньяк обжег горло, но согрел изнутри.

— Не боишься? — спросил он, наблюдая, как она пьет.

— Тебя? — она хмыкнула, снова поднеся бокал к губам. — Ничуть.

— А может стоило бы, — глухо усмехнулся он,  налил себе, и выпил залпом, не моргнув глазом. — Ну что, как тебе мой скромный приют?

Таня огляделась, сделав еще один глоток.

— На «скромный» не тянет, — оглядевшись и сделав еще один глоток, ответила девушка, — Но... уютно. Неожиданно.

— Стараюсь, — он улыбнулся, и в этот момент выглядел совершенно безобидным.

— Спасибо, что снова спасаешь мне жизнь.

— Не за что, — он взял ее бокал, их пальцы снова соприкоснулись, но на этот раз ни один из них не отвел руку сразу. — Спи здесь, — кивнул он в сторону дивана. — Я не помешаю.

— Спокойной ночи, Петр, спасибо еще раз, — кивнула Таня, внезапно почувствовав усталость.

— Спи, Таня, — он выключил свет, оставив только луч луны из окна. — Если что, я рядом.

И пока он уходил в глубь квартиры, она стояла у дивана, все еще чувствуя запах одеколона, тепло его пальцев на своих и вкус коньяка на губах.

Петр шагнул в полумрак соседней комнаты, притворную спальню, что на деле была кабинетом с неудобным кожаным диваном. Дверь притворил за собой не до конца, оставив щель на всякий случай, словно она могла понадобиться. Словно он ждал, что она позовет.

Резким движением он стянул с себя майку, швырнул ее на спинку кресла. Тело, привыкшее к дорогому, удобному месту противилось, ведь вместо этого ему приходилось укладываться на этот дурацкий диван, слишком короткий для его роста. Он плюхнулся на жесткую кожу, закинул руки за голову, сцепив пальцы. Прохлада комнаты остужала разгоряченную кожу.

В тишине мысли накатывали с неумолимой силой. Таня. Она стояла у него в голове, как наяву: в его белой футболке, с растрепанными волосами и взглядом: прямым, цепким, сквозь который виднелась добрая, чистая душа. Она ему мерещилась. Снилась. Притягивала одним лишь движением руки.

А сама? Ни одного ясного знака, лишь вежливые улыбки. И ведь понимал же он ее, в их время доверять опасно. Особенно таким, как он. Особенно сейчас, когда ее собственная жизнь превратилась в хаос. А может он просто не замечает очевидного? Но понимание не заглушало тупую, навязчивую тягу где-то под сердцем.

Черт возьми, они же не дети. За плечами груз прожитых лет, свои победы и поражения, шрамы, видимые и нет. Их жизни, такие разные, вдруг сплелись в один тугой, болезненный узел. И он не знал, как его развязать. Или боялся это сделать.

Он перевернулся на бок, лицом к спинке дивана, втягивая в себя запах старой кожи. Где-то там, за стеной, она дышала. Может, уже спала. А он лежал и тупо вбивал себя в неудобный матрас, пытаясь загнать обратно то, что рвалось наружу — желание встать, пройти эти десять шагов и...

И что? Сказать что? Сделать что?

Петр лежал с открытыми глазами, вглядываясь в потолок, который терялся в темноте. Мысли бились в висках навязчивым, неумолкающим ритмом. «Просто проверить, спит ли».

Он сбросил с себя одеяло и встал. Пол был холодным под босыми ногами, постоял секунду, прислушиваясь к тишине квартиры. Ни звука, только собственное дыхание и гул в ушах.

Его ноги сами понесли его по коридору. Он не думал, что скажет. Не строил планов. Просто шел, тяжело, но бесшумно, как хищник. Дверь в гостиную была приоткрыта. Он толкнул ее, и она беззвучно отворитась.

Таня не спала. Она сидела на краю дивана, поджав ноги, и смотрела в окно на спящий город. Его белая футболка на ней словно светилась в темноте. Услышав шаги, она обернулась. Глаза ее были широко открыты, но в них не было страха, лишь усталость. И вопрос. Он остановился в дверном проеме, не решаясь войти дальше.

— Не спится, — произнес он хрипло.

— Мне тоже, — тихо отозвалась она.

Он сделал шаг вперед, потом еще один. Казалось, осторожничает, может она все же его остановит. Подошел и опустился на корточки перед диваном, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Видел, как вздрогнули ее ресницы, как сжались пальцы на коленях.

— Я не знаю, что делать, Таня, — выдохнул он, и его голос, всегда такой твердый, и уверенный, дрогнул. Он не смотрел на нее, а уставился куда-то в сторону, — Ты здесь, и я не могу думать ни о чем другом.

Он рискнул поднять на нее взгляд. Она смотрела на него, не отрываясь, и в ее глазах он прочитал не отторжение, а... понимание?

— Петр... — она начала что-то говорить, но он перебил, мягко, но настойчиво.

— Я не прошу ничего, просто, — он помолчал, — Прогони меня сейчас, если все это ничего не значит.

Мужчина не протянул руку, не попытался прикоснуться, просто сидел на корточках перед ней, обнаженный душой больше, чем телом, и ждал.

Таня медленно выдохнула. Затем ее рука дрогнула и поднялась. Она не дотронулась до него, а просто повернула ладонь вверх на своем колене — молчаливое приглашение. Разрешение остаться.

Он осторожно, будто боясь спугнуть, накрыл ее небольшую, холодную ладонь своей большой, теплой рукой. Они сидели так в тишине, в лунном свете, бандит перед женщиной, которая боялась доверять, и женщина, которая, возможно, начала доверять ему в эту минуту.

***

Петр вышел из квартиры на рассвете, когда первый бледный свет только начал размывать очертания спального района. Его движения были отработанно бесшумны. Пришлось аккуратно высвобождать плечо из-под головы Тани, придержав ее, чтобы она не упала, и уложил на подушку, накрыв пледом. Ночью девушка так и уснула, сидя на полу, прислонившись к дивану и к его плечу. Ее дыхание было ровным, лицо спокойным, и на мгновение ему захотелось остаться.

Он оделся в привычную себе одежду: черные брюки, черную рубашку, поверх: ту самую кожаную куртку, которая все ещё хранила едва уловимый след ее духов. Петр проверил оружие, положил в карман «Моторолу» и вышел, не оглядываясь.

Машина ждала в тени, черная БМВ с тонированными стеклами. Он завел мотор, и через двадцать минут был на месте. Теперь он сидел в ней, припаркованной в полукилометре от кладбища. Мотор был заглушен, окно приоткрыто. В воздухе висела тягучая, давящая тишина, нарушаемая лишь карканьем ворон.

По главной аллее, вниз по лестнице медленно двигалась процессия. Четыре гроба. Молодые ребята несли их на плечах, лица напряжены и пусты. За ними толпа, в основном такие же молодые, с опухшими от слез и бессонницы лицами. Женщины рыдали, кто-то поддерживал их под руки. Он поднес к уху «Моторолу», палец набрал знакомый номер.

— Все готовы? — голос его был плоским, без эмоций.

В трубке послышалось короткое: «да». Петр положил трубку на пассажирское сиденье. Процессия вышла за ворота кладбища. Люди начали расходиться, садиться в машины. И тут из-за поворота, с визгом шин, вынеслось три черных седана. Двери распахнулись, и оттуда вывалились люди в чёрных куртках, с автоматами наперевес.

Загрохотали очереди, хруст лобовых стекол, вопли, приглушённые глушителями. Люди метались, как муравьи. Кто-то упал, натыкаясь на машину и оставляя кровавый след на двери.

— Пацаны, бегите! — кто-то крикнул, но голос оборвался.

Люди метались, падали за машины. Стрельба была методичной, точной. Один из «спортсменов» рванул к дороге и занырнул под высокий припаркованный автобус. Прижался к масляному днищу, затаив дыхание. Снизу он видел лишь шины уезжающих БМВ и лужи крови, растекающиеся по асфальту.

Петр наблюдал еще минуту, затем завел свою «семерку». Двигатель отозвался низким гулом и он набрал номер.

— Готово, — бросил в трубку и положил ее на пассажирское сиденье.

Машина плавно тронулась с места, оставляя за спиной тишину, нарушаемую только приглушенными стонами тех, кто еще остался жив, но это ненадолго. Дело было сделано. Или нет?

Парень вылез из-под автобуса, его тело дрожало мелкой, предательской дрожью. Он не оглядывался, инстинкт гнал его вперед, подальше от этого места, где все было усеяно телами его друзей.

Он бежал, спотыкаясь о трещины в асфальте, не чувствуя под ногами земли. В ушах стоял оглушительный звон, перемешанный с эхом выстрелов и последним криком.

Его «секретное место» оказалось заброшенным гаражом на окраине, где они когда-то собирались, чтобы потусить, помечтать о своем деле. Он ввалился внутрь, захлопнув за собой ржавую дверь, и рухнул на колени посреди хлама. Грудь разрывало от нехватки воздуха, но это была не физическая боль: внутри рвалась душа.

Его взгляд упал на старую фотографию, приклеенную к стене: они все тут, улыбающиеся, глупые, живые. Он с рычанием сорвал ее и разорвал пополам, потом стал метаться по гаражу, сметая полки с инструментами, опрокидывая ящики. Гаечные ключи, обрывки проводов, пустые банки из-под пива: все летело на пол. Он хватал вещи и швырял их в стены, пока пальцы не онемели, а в горле не встал ком.

Потом силы оставили его. Он сполз вниз по стене, уткнувшись лицом в колени. Плечи тряслись, но слез не было, только беззвучная икота. В голове проносились обрывки: смех Витьки, который всегда делился сигаретами, серьезное лицо Сашки, который первым бросался в драку. Всего их было семеро. Теперь же он один.

И тут ярость вернулась, он поднял голову, уставившись в грязный пол. Его глаза, красные от бессонницы и боли, стали узкими щелочками.

«Жигалинские... — мысль пронеслась, ясная и четкая. — Твари».

Дима встал, походка стала тверже. Подошёл к запыленному верстаку, отодвинул ящик. В подполе лежало то, о чем знали только свои — старый, но ухоженный автомат, доставшийся от деда. Он взял его в руки, ощущая холод металла. Вес был знакомым, почти успокаивающим. И тогда, в тишине гаража, он позволил себе улыбнуться. Беззвучно, безрадостно. Знал, что отомстит.

***

Таня влетела в отдел, сбивая с ног коллегу. Волосы, собранные на скорую руку в небрежный хвост, выбивались прядями, макияж ограничивался лишь следами вчерашней туши, костюм был слегка помят. Она промчалась по коридору, словно ураган, игнорируя ухмылки и любопытные взгляды.

Липчук, прислонившись к косяку в курилке, не удержался. Провел оценивающим взглядом от её каблуков до растрепанных волос и хрипло бросил вслед:

— Что, Силакова, потрепали тебя ночью?

Она не удостоила его ответом, даже не замедлила шаг, лишь плечи ее напряглись. Ворвавшись в свой кабинет, она швырнула ключи на стол так, что они звякнули о металлическую подставку для ручек. Сумка полетела следом. Девушка тяжело оперлась о стол ладонями, пытаясь отдышаться.

Резким движением она распахнула окно. Осенний холодный воздух ворвался в душное помещение. Достала из ящика пачку сигарет, пальцы слегка дрожали, когда она прикуривала. Первая затяжка была глубокой, обжигающей. Яркое утреннее солнце било в глаза, заставляя щуриться и отворачиваться.

И в этот момент дверь ее кабинета с силой распахнулась. На пороге стоял ее новый напарник, молодой и чрезмерно бледный.

— Таня, собирайся, у нас массовое убийство.

Её брови взлетели вверх. Она резко, почти яростно, раздавила о подоконник недокуренную сигарету и сорвалась с места.

— Кто? Где? — голос ее был хриплым от дыма сигареты.

Напарник прищурился, оценивая ее состояние, но продолжил, торопясь:

— У кладбища расстреляли людей. Почти всем отделом выезжаем. Свидетель бабка, которая цветы сыну возлагала, чудом не задели! Номера не видела, сказала, «бехи» дорогие уезжали. Думаю, это... — он сделал паузу, — Жигалинские. Там и мои ребята были, все полегли..

Слово повисло в воздухе, тяжелое и зловещее. Таня замерла на секунду, ее взгляд стал острым, собранным. Вся ее утренняя расслабленность испарилась без следа, сменившись холодной, профессиональной концентрацией. Она уже тянула руку к кобуре с табельным, висевшей на спинке стула.

— Поехали, — бросила она коротко, ее голос снова стал твёрдым и безэмоциональным, — В дороге расскажешь подробности.

Машина резко стартовала от здания отдела, сирена выла, разрезая утреннюю пробку. Михаил, новенький, прилип к стеклу, стараясь не смотреть на Танину раскоряченную на ручке КПП руку.

— Расслабься, —  она лихо прорезала ряд, заставляя «Жигули» пятой модели отскакивать к обочине. — Здесь главное не путать бумажки и не терять папки. А еще думать, кому и что говоришь.

— Понял, — Михаил кивнул, слишком быстро, сглатывая.

— Не понял еще, — она резко затормозила перед светофором, бросив на него короткий взгляд, — Но поймёшь. У нас тут, малыш, не школа. Здесь за косяк не выговор влепят, а так вмажут, что искры из глаз посыпятся.

— А на днях ещё одного гостя ждём, — Она кивнула в сторону лобового стекла, за которым уже маячили ограды кладбища и маячившие вдали фигуры сотрудников, — Карасев старший откидывается.

Имя прозвучало так буднично, что Михаилу понадобилась секунда, чтобы осознать. Его глаза округлились.

— Карасев? Тот самый? Который...

— Который «кровь за кровь», да, — перебила его Таня, сворачивая на обочину и глуша двигатель, — Так что смотри в оба. Как он выйдет, весь город снова на уши встанет. И нам, — она открыла дверь и вышла на асфальт, холодный воздух ударил в лицо, — придётся работать в режиме вечного цейтнота. Понял теперь?

Михаил молча кивнул, вылезая из машины. Он вдруг понял, что его рука трясётся, когда он пытался застегнуть пуговицу на бушлате. Парень посмотрел на спину Тани, уже шагающей к оцеплению, прямую, будто неуязвимую.

***

Петр вернулся после обеда. В квартире пахло чем-то домашним, сытным и неуловимо знакомым: тушеной картошкой с мясом и лавровым листом. Он замер в прихожей, снимая куртку, и нос сам повел его на кухню.

На плите тихонько стояла чугунная сковорода, накрытая крышкой. Рядом, прислоненная к банке с огурцами, стояла записка на листе в клеточку, вырванном из блокнота. Почерк был уверенным, четким, без лишних завитушек.

«Спасибо за вечер, сегодня поеду к себе. Обязательно разогрей и поешь. Таня.»

Ничего лишнего. Ни намека на слабость или сантименты. Но сам факт того, что она это сделала, заставило что-то внутри него сжаться и странно качнуться.

Он подошел к плите, снял крышку. Запах обдал его лицо, по-настоящему родной, домашний. Петр стоял так несколько секунд, глядя на еду, которую для него приготовили. В его жизни такого не было давно. Очень давно.

Потом он медленно повернулся, взял записку. Перечитал еще раз. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, почти неуловимой улыбке. Он аккуратно сложил листок вдвое и сунул его во внутренний карман куртки, что висела на стуле.

Он достал тарелку, наложил себе полную. И принялся есть, стоя у окна, глядя на город. Еда была простой, но невероятно вкусной. И почему-то именно в этот момент он понял, что все эти разборки, стрельба, опасность —  они того, наверное, стоят. Ведь все равно где-то там есть кто-то, кто позаботится и оставит тебе на плите обед.