«Лебедь»

Они ехали в тишине, и она была не неловкой, а скорее общей, ведь сейчас место для слов заняли отголоски произошедшего, и каждый перебирал их в себе, не решаясь вынести наружу.

Стекло машины было холодным, и Таня, прижавшись к нему виском, следила, как за окном проплывают размытые огни ночного города, превращаясь в длинные светящиеся червяки под струями дождя. Алкогольный туман постепенно рассеивался, сменяясь тяжелой усталостью. Дыхание выравнивалось, веки наливались свинцом.

Петр рулил молча, лишь изредка бросая на нее короткие, оценивающие взгляды. Примерно через полчаса он заметил, что ритмичное дыхание с пассажирского сиденья стало глубже и ровнее. Он бросил взгляд на Таню: она свалилась на бок, подложив под голову кулак, вся съежившись в его куртке, которая была ей огромной.

Лицо разгладилось, в нем не осталось и следа недавней ярости и страха, только детская, беспомощная усталость. Уголки его рта дрогнули в легкой, почти невидимой усмешке, какой-то устало-доброй. Осторожно, чтобы не спугнуть, он потрепал ее за плечо.

— Тебя туда же отвезти? — голос его был тихим, ровным.

Таня вздрогнула, разлепила веки. В глаза ей ударил яркий луч уличного фонаря, пробивавшийся сквозь заляпанное дождём лобовое стекло. Она поморщилась, на мгновение полностью дезориентированная, не понимая, где и с кем.

— Мм? А... да, — тихо и бездумно выдохнула она, еще не до конца придя в себя, и инстинктивно вжалась в теплую подкладку куртки, пытаясь согреться.

Он лишь кивнул в ответ, выкрутил печку на максимум и повел машину дальше. Спустя десять минут они стояли у обшарпанного дома. Дождь не утихал, монотонно барабаня по крыше, заливая асфальт блестящими лужами. Таня подняла голову, смотря на мутный свет в нескольких окнах, и она замялась, пальцы теребили край куртки.

— Петр.. — тихонько начала она, — Я... в прошлый раз обманула. Назвала не свой, мой дом через два от этого, — она махнула рукой в сторону, не глядя на него.

Он не удивился. Не вздохнул с упреком, не задал ни одного вопроса. Лишь посмотрел на указанный ею дом, кивнул с тем же спокойствием, с каким вел машину все это время. Машина плавно тронулась, проехала несколько десятков метров и остановилась у другого, такого же серого и неприметного подъезда.

— Тебя проводить? — неожиданно спросил он.

— Нет... Спасибо, сама. — покачав головой, ответила Таня, уже взявшись за ручку двери.

Петр молча кивнул, приняв ее решение без возражений. Она вышла под холодные струи, кутаясь в куртку, и сделала несколько шагов к подъезду, но вдруг медленно, и как-то нерешительно, развернулась и, подняв воротник куртки, побрела обратно к машине.

Ее пальцы, закоченевшие от холода, с трудом нашли молнию. Она медленно стянула с себя объемную, тяжелую, пропитанную запахом Петра куртку и, собравшись с духом, протянула ее в открытое окно.

— Держи, и спасибо за.. — вымолвила она, но Петр ее перебил.

Его глаза, темные и внимательные, скользнули по ее взъерошенным волосам, тонкой шее, по тому, как она мелко дрожит в одном тонком свитере.

— Потом отдашь, — произнес он твердо, но без давления, отстраняя ее руку легким движением.

На этот раз ее улыбка стала чуть шире, искреннее, пробиваясь сквозь усталость и смущение.

— Спасибо, — она снова натянула куртку, укутавшись в нее с головой, как в кокон, и на сей раз ее шаги в сторону подъезда были увереннее.

Дом встретил ее знакомым запахом сырости, сигарет и плесени. Она, пошатываясь, поднялась по лестнице, цепляясь за холодные перила. Алкогольная волна еще не совсем отступила, переодически подкатывая к горлу тошнотой, но ноги несли ее на автомате, к заветной двери.

Ключ с лязгом повернулся в замке и квартира впустила ее в свою темноту. Тишина здесь была иной: не мирной, а какой-то мертвой, давящей. Таня, не включая света, бросила сумку на табурет и привычным движением повесила ключи на крючок. Куртка Виктора так и не висела в прихожей, его ботинок не было у порога.

— Уже третий день, — прошептала она в тишину, — Ну это уже ни в какие ворота, — пробормотала она без злости, даже с какой-то обреченностью.

Она скинула промокшие сапоги, не поправив их, оставив лежать на боку в лужице, и, не раздеваясь, повалилась на кровать. Грубая, мокрая ткань куртки прижалась к щеке, пахнущая дорогой, дождём и дарила ощущение безопасности, которой так не хватало в этих стенах. И тяжелый, беспокойный сон, полный обрывков чужих голосов, накрыл ее с головой, как волна.

***

В салоне стоял тяжелый, спертый воздух, насыщенный едким дымом сигарет. Стекло было заляпано разводами, а на торпеде лежали мятые пачки из-под тех самых сигарет, спички и монеты. Виктор спал, развалившись в водительском кресле, его голова неестественно запрокинулась, рот приоткрылся, и из горла вырывался прерывистый, хриплый храп.

На пассажирском сиденье был Никита. Он сидел, сгорбившись, нервно подрагивающей ногой отбивая какой-то бешеный ритм. Его пальцы без остановки дергались: то теребил замок на куртке, то с силой проводил ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с него напряжение. Взгляд, острый и беспокойный, безостановочно метался между часами на руке и темным пролетом арки в конце улицы.

— Где ты, сука, возишься? — сдавленно произнес он, даже не глянув на Виктора, говорил в пространство. Никита с силой шлепнул себя по коленям, и глухой звук хлопка на секунду заглушил храп Виктора.

И тут, как по волшебству, из-за поворота бесшумно выплыл длинный, черный «Мерседес» W140 — «шестисотый», настоящий символ новой, бандитской роскоши. Никита встрепенулся, подпрыгнув как на пружине и резко дернул Виктора за рукав куртки.

— Вставай, приехал!

Виктор застонал, его веки с трудом разлепились. Он сонно провел ладонью по лицу, оставляя слюну на щеке, и лениво проследил взглядом за исчезающим в арке автомобилем. Из машины вышел мужчина. Высокий, в прямом и явно дорогом пальто, с портфелем в руке. Свет фонаря на мгновение упал на его лицо — простое, с частыми морщинами, седыми висками и холодным, отсутствующим выражением.

— А че он старый-то такой? — тупо пробурчал Виктор, его мозг все еще отказывался складывать картинку воедино.

— Старый, потому детей и «любит», — отрезал Никита грубо и цинично, а его пальцы уже нащупали холодный металл в внутреннем кармане куртки. Он похлопал себя по груди, убеждаясь в присутствии оружия, — Я пошел.

Дверца распахнулась, впустив порыв ледяного, влажного воздуха, и захлопнулась. Парень быстро зашагал к арке, и его фигура растворилась в темноте почти мгновенно.

Виктор остался один. Он приблизился лицом чуть ближе к лобовому стеклу, а тишина в салоне стала давящей. Виктор прислушивался, но слышал только шум дождя по крыше и отдалённый гул города.

Прошло меньше минуты, может, тридцать секунд и тишину разорвали три резких, отчётливых хлопка. Звук отдался эхом о кирпичные стены арки и затих так же резко как начался. И снова наступила тишина. Но теперь она была абсолютно другой, густой, тяжелой, висящей в воздухе предзнаменованием беды.

Виктор замер, не дыша, и сидел неподвижно, уставившись в темноту арки, ожидая, что вот-вот из нее появится силуэт Никиты. Он наклонился вперед, вглядываясь в темноту. Вдруг из арки, спотыкаясь о неровный асфальт, вывалилась фигура. Это был тот самый мужчина. Его серый пиджак был разорван на плече, а все лицо и шея были залиты алой, липкой массой, стекающей на дорогую ткань. В одной руке он сжимал свой пистолет, он шатался, а его глаза были дикими, полными животного ужаса. И тут его взгляд упал на «Ауди» и на Виктора за рулем.

— Помогите! — закричал он хрипло, и сделал несколько шагов к машине, протягивая окровавленные руки, — Помогите, они хотят меня убить!

Решение созрело в голове Виктора мгновенно. Он бросил взгляд по сторонам, улица была пуста. Нога резко вдавила педаль газа и «Ауди» с ревом сорвалась с места. Удар был точным: бампер пришелся точно по ногам, от чего мужчина рухнул на капот, голова с глухим стуком ударилась о лобовое стекло, оставив паутину трещин и кровавый отпечаток.

Он выпрыгнул на асфальт, его ноги, затекшие от долгого сидения, на мгновение подкосились, и он едва удержал равновесие, уперевшись ладонью в мокрый металл крыши. Он не побежал сразу, сначала сделал два глубоких, шумных вдоха, собирая волю в кулак. Внутри всё сжалось, а глаза, привыкшие к полумраку салона, резко щурились от колючего дождя.

Парень рванул с места, вглубь арки, в то самое здание, откуда доносились выстрелы. Его кеды шлепали по лужам, разбрызгивая ледяную грязь. Внутри здания, в слабом свете одинокой люстры под высоким потолком, лежал Никита. Его тело билось в мелкой, частой судороге, его кожаная куртка был расстегнута, а из-под скомканной майки на боку виднелась темная, истекающая густой жидкостью дыра. Его пальцы судорожно копошились вокруг раны, пытаясь зажать ее, но только размазывали кровь по коже и ткани. Его лицо было мертвенно-бледным, губы синели. Глаза, широко открытые и ничего не видящие, были устремлены в потолок.

Увидев Виктора, парень попытался заговорить, но из его горла вырвался лишь хриплый, булькающий звук:

— Витя... Ви... — это было едва слышно, больше похоже на стон. Он пытался что-то сказать, но силы покидали его слишком быстро. Виктор, стоя над ним, не понимал ни слова — слышал только этот жуткий, предсмертный хрип.

— Никита! — крикнул Виктор и рухнул на колени, не обращая внимания на лужу, растекающуюся по бетону.

Он схватил друга за плечо, грубо перевернул его на спину, пытаясь увидеть лицо. Одной рукой он приподнял его голову, поддерживая за затылок.

— Никит, Никита! Держись, блять! — он тряс его, но тело в его руках было тяжелым и безвольным, отзываясь лишь последними судорожными подрагиваниями.

И тут осознание ударило, как обухом по голове. Он резко отпустил Никиту, отпрянув назад. Вскочил на ноги, глаза дико забегали по роскошному холлу в поиске угрозы. Он развернулся и выбежал обратно на улицу. Его взгляд в панике метнулся к арке, к телу мужчины, к этой «Ауди» с разбитым стеклом. Улица все так же была пуста, но теперь это ощущалось более напряженно.

Не было времени на мысли, панику, страх. Сработал инстинкт крысы, почуявшей ловушку. Он сорвался с места, но побежал не к машине, а в противоположную сторону, в темноту между домами.

***

Петр отъехал от обшарпанного дома, свернул за угол и резко притормозил у темного сквера. Дождь уже почти прекратился, оставив после себя лишь мокрый асфальт, отражающий тусклые фонари. Он потянулся к панели, достал из ниши массивный, кирпичеобразный сотовый телефон и зеленый свет дисплея осветил его жесткие, собранные черты. Большим пальцем он набрал номер, прислушиваясь к монотонным гудкам в трубке.

— Этот очнулся?.. — его голос был низким, ровным, без единой нотки волнения. — Да, понял. Не отпускать его.

Он бросил трубку на пассажирское сиденье, даже не попрощавшись. Петр положил руку на рычаг коробки передач, и машина с визгом шин рванула обратно в ночь.

Главный зал бара утопал в полумраке. В воздухе висела густая смесь парфюма, алкоголя и пота. По стенам, обтянутым потертым бархатом, висели кривые зеркала, а в на сцене все так же танцевали девочки. Петр, медленно прошел между диванами, окидывая взглядом присутствующих: девиц в кричащем белье, подвыпивших «гостей» и своих ребят, небрежно расставленных по залу.

У стойки бара, опершись на локти, сидела Александра. Она была изрядно пьяна: взгляд мутный, но строгий, кожанка валялась на полу у стула, и ей не было до этого дела. Увидев Петра, она неуверенно улыбнулась:

— Петькааа... — протянула она, протягивая к нему руку с длинным маникюром. Он наклонился, и она смачно чмокнула его в щеку, оставив алый след помады, — Соскучилась...

— Сашуль, мне нужен твой кабинет, — его голос оставался стальным, не дрогнув ни на секунду.

— Все твое, родной, — она небрежно сунула руку в сумочку и протянула ему ключ. — Главное прибери там потом..

Он кивнул и взял ключ. Его взгляд метнулся через зал и нашел Авдея. Короткий кивок — и тот, оттолкнув от себя путану, направился за ним. Кабинет Александры был таким же уродливым, как и все здесь: кривые золотые завитушки на мебели, засаленный ковер, портрет голой женщины на стене.

Гошу, бледного, с уже засохшей кровью на губах, втолкнули внутрь. Он споткнулся о порог и грохнулся на пол, ударившись головой о ножку массивного стула. Петр подошел молча: он наклонился, схватил Гошу волосы и с силой поднял на ноги. Тот, заскулив, попытался вырваться.

— Мужики, вы че.. — лепетал он с широко раскрытыми глазами, — не надо.

Петр не стал слушать, одним резким движением он вдавил лицо Гоши в стену. Раздался приглушенный хруст и тот взвыл — из носа хлынула кровь, заливая рот и подбородок.

— Может, и мы тебя трахнем, а? — голос Петра повысился, он снова и снова бил головой Гоши о стену, оставляя кровавые разводы на обоях, — хорошая идея?

— Я..

И снова раздался отвратительный, влажный хруст, ломалась перегородка носа. Гоша взвыл оглушительно, по-звериному, но звук тут же прекратился, превратившись в бульканье. Из его ноздрей вновь хлынула алая кровь, заливая губы, подбородок, капая на дорогой, но уже испорченный ковер.

Пётр не останавливался. Он оттянул его голову назад, посмотрел на искаженное болью лицо, и с размаху, с той же чудовищной силой откинул его от себя.

— П.. Прости, я не знал.. — выдохнул Гоша, почти неразборчиво, шевеля разбитыми губами, — что она твоя.

Петр притянул изуродованное лицо мужчины к своему так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Он чувствовал его прерывистое дыхание на своей коже.

— Не прощаю, — прошептал Пётр.

Он выпрямился, расстегнул кобуру на поясе неспешно, словно собираясь достать пачку сигарет. Из нее он извлек черный блестящий металл и движением большого пальца взвел курок.

Гоша, сидя на полу испачканный собственной крови, поднял на него глаза. В них не было уже ни мольбы, ни страха, только пустота и непонимание. Он, возможно, даже не осознавал, что происходит, а Петр просто поднял руку, и, с расстояния в два шага нажал на спуск.

Пуля вошла чуть выше переносицы. Тело Гоши дернулось от выстрела, голова откинулась назад, ударившись о стену, и затем все замерло.

— Убери, — сказал Петр тем же ровным, лишенным эмоций голосом и вытер платком пальцы, запачканные кровью парня, а затем скрылся в темноте коридора.

***

Петр влетел в дом, хлопнув дверью так, что вздрогнули стены. В прихожей было тихо и темно, ведь все уже спали. В его груди клокотало что-то черное и липкое, заставляющее сердце биться с бешеной силой. Он, тяжело дыша, скинул куртку на пол и прошел на кухню. Рука нащупала на столе полиэтиленовый пакет.

В своей комнате он рывком стянул с себя черный свитер, швырнул его в угол и плюхнулся в широкое кресло. Его мощная грудь тяжело вздымалась, комната плыла перед глазами. Голова гудела, темные мысли окутали его, и он натянул пакет на голову, как мешок, начал часто-часто дышать, пытаясь заглушить эту ярость, что разрывала его изнутри.

Стены его комнаты заплясали в оранжевых языках пламени. Огонь был не настоящий, он не жег, не трещал, а лишь мерцал, как в дурном сне. И из этого пламени выплыла она.

Девушка, полуобнаженная: через ее плечи была накинута полупрозрачная ткань, сквозь которую ясно проступали округлые формы груди. Ее лицо было скрыто в тени, но в очертаниях губ, в изгибе шеи угадывалось что-то уже до боли знакомое. Петр соскользнул с кресла на колени, беззвучно приблизившись к ней. Ее холодные пальцы коснулись его висков, и легким движением она опрокинула его на спину, нависнув над ним, а полупрозрачная накидка спала, открывая тело полностью. Воздух вокруг пропадал от жара мнимого пламени.

Она взяла его крупную, сбитую в кулак ладонь и мягко разжала пальцы. Затем приложила его руку к своей шее и повела вниз, к ключицам, груди. Кожа под его пальцами казалась прохладной. Петр задыхался. Пот заливал ему глаза, а в груди бушевало странное чувство, дикий страх, смешанный с пьянящим возбуждением. Он зажмурился, пытаясь отогнать видение, а когда снова открыл глаза — узнал ее.

Словно пелена спала, сквозь мерцание огня и полупрозрачную ткань накидки он ясно увидел Таню. Тонкие брови, родинку над губой, хитрый взгляд.

И тогда она улыбнулась, а затем обе свои руки протянула к его шее. Ее ледяные пальцы коснулись кожи, и сомкнулись на ней. В этот миг Петр испугался, с диким рыком сорвал с головы мокрый от дыхания пакет и отшвырнул его прочь. Видение исчезло.

Он лежал на полу один, в полной тишине, стылый пот стекал по его спине. Огня не было, только темная комната, его собственное прерывистое дыхание и давящая, оглушительная тишина. Он провел рукой по лицу, стирая пот и пытаясь прийти в себя, но сердце продолжало бешено биться.

— Пиздец, — произнес он, думая о том, почему ему привиделась именно она. Было ли это предзнаменованием, предупреждением его интуиции?

***

Таня проснулась с тяжелой, мутной головой. Воздух в комнате был спертым и горячим, будто печка работала всю ночь. Она вся вспотела внутри большой кожаной куртки Петра, которая плотно облепила ее, как вторая кожа. Волосы слиплись и спутались, прилипли ко лбу и шее.

Она с трудом высвободилась из куртки, скинула ее на пол и, пошатываясь, побрела в ванную. В зеркале на нее смотрело бледное, помятое лицо незнакомки. Макияж расползся по всему лицу, особенно тушь: она легла черными размазанными кругами вокруг глаз, превратив их в два жалких, уставших пятна. Таня скривилась от отвращения.

Она включила воду, еле теплую, почти холодную, и начала умываться, смывая с себя остатки вчерашнего вечера, липкий пот и чувство грязи. Вода текла по лицу, смешиваясь с тушью и катясь грязными каплями в раковину. Но этого было мало, и тогда девушка залезла в душ, резко повернув рычаг на холод.

Ледяные струи ударили по коже, заставив ее вздрогнуть и коротко выдохнуть: «Ухх!». Она постояла так минуту, позволяя воде смыть с себя всё, а затем вылезла, дрожа, и намотала на голову большое банное полотенце.

На кухне она автоматически поставила на плиту чайник, насыпала в кружку ложку растворимого кофе и залила кипятком. Достала из пачки смятую сигарету «Явы», прикурила от газовой конфорки и глубоко затянулась. Горький дым смешался с запахом кофе. И тогда воспоминания накатили, как ледяная волна.

Гоша. Его наглый, пьяный взгляд, его рука, сжимающая ее запястье так больно, что кожу жгло. Его дыхание, пахнущее перегаром и чем-то едким, прямо в лицо. Она помнила каждый момент. Шершавую стену за спиной. Запах пыли и затхлости, ударивший в нос. Его пальцы, рвущие ее блузку и слюнявый поцелуй на шее. Его смех, пока она пыталась отбиться.

Таня сжала кружку так, что пальцы побелели. Сигарета дрожала в ее руке. Она снова почувствовала ту беспомощную ярость и леденящий страх. И вдруг стыд. Дикий, необъяснимый стыд, будто это она была в чем-то виновата.

Таня сделала еще одну глубокую затяжку, пытаясь заглушить ком в горле и опустила голову. Вспомнила Петра, что подошел вплотную. Она вся дрожала, пытаясь прикрыть разорванную блузку, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы, смешиваясь с тушью.

Вспомнила куртку, что была теплой от его тела и пахла чем-то неуловимо мужским, безопасным. Его большие, сильные руки поправили воротник, укутав ее, спрятав от чужих взглядов. Его прикосновения были удивительно точными, почти нежными.

Она позволила ему обнять себя за плечи и повести. Шла, спотыкаясь, почти не видя дороги от слез, вся утонув в его куртке. Помнила, как он вывел ее на холодный ночной воздух, открыл дверь своей машины, как помог ей сесть, пригнув голову рукой, чтобы не ударилась.

И сейчас, сидя на кухне с остывающим кофе, Таня поймала себя на том, что ее рука сама тянется к груди, поближе к сердцу. Это воспоминание было островком безопасности в море мерзости, что случилась с ней. И за это, только за это, она была ему безмерно благодарна.

— Надо будет поблагодарить его, что-ли, — вдруг подумала она, почесывая затылок.

Девушка допила горький кофе, затушила сигарету и принялась собираться. Натянула строгие, потертые на коленях брюки, свежую, пахнущую стиральным порошком блузку и зашнуровала крепкие, видавшие виды ботинки. Взгляд упал на груду кожи на полу — куртку Петра. На секунду ей захотелось снова укутаться в этот панцирь, спрятаться. Но мысль о том, как она будет выглядеть в этом мешковатом балахоне в отделе, заставила ее передумать. Таня вышла на улицу и тут же вспомнила, что машина осталась у проклятого «Лебедя».

— Опять трястись в автобусе, — фыркнула она с досадой, поправила сумку на плече и зашагала к остановке.

В автобусе пахло дешевым одеколоном, было влажно от неприятной погоды. Таня стояла у окна, наблюдая, как за стеклом мелькают серые спальные районы, а в автобусе как один, в такт движению автобуса, тряслись с серыми, уставшими лицами мужчины.

Войдя в знакомое здание райотдела, она, не сбавляя шага, прошла по длинному коридору, щедро окрашенному в болотный цвет, к кабинету Сальникова и твердо постучала.

— Войдите! — донесся из-за двери хриплый голос.

Она вошла, кабинет был затянут сизым табачным дымом. За столом, откинувшись в кожаном кресле, сидел Сальников. В одной руке у него дымилась папироса «Беломор», в другой красовалась эмалированная кружка с кофе. Он посмотрел на девушку через струйку дыма, выгнув густую бровь.

— Татьян, какими судьбами в выходной? — прокуренно хрипнул он, — Дело горит?

Ее поза была собранной, взгляд прямым и уверенным, но без вызывающей дерзости.

— Иван Васильевич, смените мне напарника, там, Седова например, поставьте, — заявила она четко, опустив руки по швам, — Я больше не буду работать с Некрасовым.

Сальников, не поднимая глаз от бумаг, сделал медленную затяжку и лишь потом оценивающе взглянул на нее.

— Будешь работать с кем скажут, — отрезал он с усталым равнодушием.

Таня не сдалась. Она сделала шаг вперед, и в ее голосе появились стальные нотки:

— Я не прошу, Иван Васильевич. Или меняете напарника, или я пишу рапорт о переводе.

— Расслабься, Татьян, — Сальников усмехнулся, коротко, беззвучно, и откинулся в кресле, — Работать с ним ты больше и не сможешь. Его нашли у Лебедя этой ночью с пулей во лбу.

Таня замерла. Внешне ничего не изменилось, ни один мускул не дрогнул на лице. Но по ее спине пробежал ледяной холод, а в висках застучало. Она чувствовала, как ладони стали влажными, и сжала их в кулаки, чтобы скрыть дрожь.

— Ясно, — произнесла она наконец, и голос не подвел ее, прозвучав почти нормально, лишь чуть глубже обычного. — Кому передали дело?

— Гусев с нарядом. В смену выйдешь, тебе все передадут, — проговорил Сальников, уткнувшись в бумаги, явно считая разговор исчерпанным.

Таня кивнула, резко развернулась и вышла. Только за дверью кабинета она прислонилась к прохладной стене, сделав глубокий, шумный вдох. Руки слегка дрожали. Она провела ладонью по лицу, собралась с мыслями и твердым шагом пошла по коридору, лицо снова стало непроницаемой маской.

***

Девушка медленно поднялась по лестнице, все еще ощущая тяжесть в животе после разговора с Сальниковым. Рука потянулась в сумочку за ключами, но взгляд упал на то, что ждало ее у двери.

Большая плетеная корзина. Не скромный букет, а шикарная, дорогая композиция из двух десятков роз. Но не нежных, а густо-бордовых, почти черных в тени подъезда. Их бархатные лепестки были плотно сжаты, бутоны тяжелы и совершенны. Они казались не живыми цветами, а сделанными из темного воска или бархата. И от них исходил густой, душный, сладковатый аромат.

Таня замерла на секунду, потом медленно присела на корточки. Она не сразу дотронулась до цветов, ее пальцы нашли маленькую, сложенную пополам открытку из плотного картона, воткнутую среди шипов.

Она развернула ее. Почерк был уверенным, с сильным нажимом, угловатым и четким.

«Надеюсь, теперь ты одаришь меня своим вниманием. Будь готова к восьми вечера.

Петр»

Таня медленно выпрямилась, так и оставив корзину стоять на полу. Она сжала открытку в руке, чувствуя, как острый край бумаги впивается в ладонь, но по лицу пробежала смущенная улыбка. Все внутри замирало от приятного, щекочущего нервы волнения. Он не просто помог ей, а прислал эти великолепные цветы и теперь ждал ее ответа.

Мысль о Гоше отступила на второй план, теперь ее мысли были только о предстоящем вечере. О том, что надеть и о том, каким он будет. На ее губах играла легкая, почти девичья улыбка. Впервые за долгое время она чувствовала себя не просто холодным ментом, а желанной женщиной. И это чувство было пьянящим. А как он узнал номер ее квартиры — уже было не важно.

_______

тгк: ramzulichek