«Отчаяние»

Сирены разрезали воздух, заливая все вокруг синим светом. С другой стороны улицы выросла стена милицейских машин. Мигалки слепили, создавая хаотичную, яркую картину. Люди в форме с оружием мгновенно перехватили внимание вооруженных людей у внедорожников.

— Разворачивайся! — Рука Петра впилась в плечо Кристины, вырывая ее из ступора, в котором она застыла, глядя на дула автоматов.

Адреналин сделал свое дело. Кристина резко повернула руль, бросила взгляд в зеркало, и машина, визжа шинами, описала резкую, почти невозможную дугу в узком пространстве. Коробка передач хрустнула, двигатель взревел, и они понеслись назад, в сторону, откуда приехали, оставляя за спиной нарастающий шум.

В салоне воцарилась оглушительная тишина. Таня сидела, вжавшись в сиденье, пальцы бессильно лежали на коленях. Она не видела дороги, не слышала рева мотора. В ушах стоял высокочастотный писк, белый шум, заглушающий все остальное. Мир сузился до размеров салона машины, мыслей, до собственных рук, на которые она смотрела, не видя.

Они ехали некоторое время, петляя по безлюдным улочкам, пока Кристина не убедилась, что погони нет. Только тогда Таня пошевелилась. Медленно она отодвинулась к дверце, отвернулась к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Холодок проник сквозь кожу, но не мог пробиться через онемение, сковавшее ее изнутри.

Петр смотрел на нее, она знала это. Ощущала напряжение, и его тяжелое, еще не успокоившееся после выброса адреналина дыхание. Его рука потянулась к ней, пальцы коснулись ее ладони, лежавшей на коленях. Они были теплыми, живыми, такими знакомыми. Но ее пальцы не дрогнули, не сомкнулись в ответ. Она не отдернула руку, но и не отреагировала на его прикосновения. И тогда в ее сознании, сквозь отдаленный вой сирен и белый шум, проступило одно-единственное слово. Четкое, ясное, разобранное по слогам.

«Ка-ра-сев»

Фамилия. Та самая, что до сих пор висела в нераскрытых уголовных делах в райотделе. Фамилия, которую она годами видела в сводках, в оперативных данных, в материалах, пылящихся в архивах.

«Вот он, Тань, бери. Вези в отдел, закрывай дело.»

Два года. Столько сил, ночей, потраченных на то, чтобы выследить, найти зацепку, выйти на главных. И вот, тот самый человек, которого она хотела посадить за решетку, сидел рядом с ней. Делил с ней постель, шептал ей на ухо слова, от которых все таяло внутри. Держал ее за руку в больнице, практически не отходя от койки. Смотрел на нее с такой любовью и заботой, в искренности которых она не могла усомниться.

И это было самым страшным предательством, но не его. А ее собственного сердца. Она чувствовала, как предательский жар разливается по груди, как сердце, вопреки воле, рвется к его ладони. Оно замирало от его прикосновений даже сейчас, когда разум кричал о принципах, о долге, о памяти отца.

Она прикрыла глаза, и по щеке, оставляя соленый след, скатилась одна-единственная слеза. Как теперь быть?

Вопрос повис в ее сознании, не находя ответа. Все ее детство, карьера, вся ее жизнь были выстроены вокруг простого и неоспоримого принципа: есть добро и есть зло. Она на стороне добра. Он на стороне зла. И между этими противоположностями нет и не может быть ничего общего.

Любовь к отцу, гордость за него, за его честность, пусть и стоившую ему жизни, были ее путеводителем. Предать себя? Свои принципы? Все, во что она верила? Стереть из памяти отца, его смерть, сломанную жизнь матери — и сделать вид, что ничего не значит, потому что она полюбила того, кто был по ту сторону баррикады?

Но как предать собственное сердце? Как вырвать из груди это тепло, нежность и страсть, которые бушевали в душе, стоило ему посмотреть на нее? Эта злость на него сейчас, за скрытность, за то, кем он был, была лишь обратной стороной любви. Она злилась на него так яростно именно потому, что он стал для нее важен.

Она не смотрела на него. Не видела, как Петр смотрит на ее отстраненный профиль, как в его глазах борются вина, страх ее потерять. Он видел, как ее плечи напряжены, как она старается дышать ровно, но слышал предательскую дрожь в каждом вдохе. Он хотел заставить Кристину остановиться, вытащить Таню из машины, встряхнуть, закричать, заставить понять.. Но что? Что он бандит? Она и так это знала. Что он ее любит?..

Таня не думала о нем. Она думала о себе. О той девушке, которой она была всего час назад: счастливой, готовящей ужин в его рубашке, надеясь, что эти кошмары далеко. Та женщина была наивной дурой и умерла, как только он произнес свою фамилию.

А новая еще не родилась. Она застряла где-то посередине, разорванная на части. С одной стороны: долг, честь, память семьи, присяга. С другой: тепло его рук, голос, и чувство, которое она не могла отрицать. Таня была влюблена. Это осознание давило, хотелось пустить пулю себе в лоб и обо всем забыть. Потому что ситуация не оставляла выхода. Любой выбор теперь был предательством: предать отца или предать себя. Разорвать сердце пополам или сломать свою «привычную» жизнь.

Петр не отпускал ее руку, даже когда его пальцы онемели. Молчание в салоне стало густым и давящим. Наконец, он наклонился к Кристине, все еще бесцельно ведущей машину.

— Сворачивай налево. Езжай до конца улицы, потом направо, — глухо произнес он. — Адрес я тебе скажу.

Кристина, машинально повинуясь, кивнула. Они свернули с асфальтированной дороги на грунтовку, петляющую между редких деревьев, и вскоре перед ними вырос огромный старый дом. Он стоял особняком, вдали от чужих глаз.

— Что это за домина? — тихо спросила Кристина, замедляя ход.

— Недавно купил, — отрешенно ответил Петр, не глядя на дом. — Заходи.

Кристина, помедлив, вышла и направилась к дому, оставив их вдвоем. Таня осталась сидеть на заднем сиденье, ее взгляд был устремлен в никуда. Петр открыл дверь и вновь сел рядом с ней, и начал говорить, глядя прямо перед собой, в спинку переднего сиденья.

— Да, Тань, — начал он, — Я бандос. Убийца. Мразь. Но другой жизни мне никто не предложил. — Он сделал паузу, поворачиваясь, но глядя куда-то мимо нее, в темное окно. — Мой отец такой же. Я не мог просто отречься от него, послать. Все это началось, когда мне было лет тринадцать, и знаешь, в таких семьях... невозможно как-то иначе. Ты в ней рождаешься, и она засасывает.

Он нервно хрустнул костяшками пальцев. Потом достал сигарету, прикурил.

— Я, может, тоже хотел спокойной жизни, — продолжил он, выпуская струйку дыма. — Играть с друзьями во дворе, петь...

Таня, до этого сидевшая абсолютно неподвижно, резко повернула к нему голову. Ее брови сдвинулись, она шмыгнула носом, смахивая предательскую влагу.

— Петь? — ее голос прозвучал сдавленно, непонимающе. Она уставилась на него так, будто увидела впервые.

— Да, петь! — выдохнул он с какой-то горькой, почти детской обидой, как будто эта нелепая, несбыточная мечта была самым большим его секретом, — У меня голос был.

Больше Таня ничего не сказала. Она просто смотрела на него, и в ее глазах боролись жалость, злость и полная растерянность. Петр снова взял ее руку, на этот раз крепче, прижимая ее ладонь к своей.

— Но какая разница, кто я, если я люблю тебя, Таня? — он резко вздернул брови и наклонился к ней, оказываясь в сантиметрах от ее. — Ты слышишь меня, нет?! — крикнул он, теряя остатки самообладания.

Его крик сорвал что-то с тормозов внутри нее. Она резко обернулась, и в ее глазах вспыхнула та самая злость, что копилась все это время.

— Да?! А мне что делать, по-твоему?! — ее собственный голос зазвенел, сорвавшись на крик. — Сказать «ой, папочка, пошел ты нахуй, я люблю бандита! Того, кто ровно такой же, как те, кто разрушили нашу семью»?!

— Твой отец мертв, Таня! — рявкнул он ей в ответ, потеряв терпение.

Это было последней каплей. Она не думала: ее ладонь со всей силы приложилась к его щеке. Звук удара был коротким и звонким, но Петр не отшатнулся. Наоборот, он молниеносно перехватил ее руку, не давая ей ударить снова, и резко притянул девушку к себе. Его губы грубо, жадно впились в ее.

Он держал ее за затылок, не давая отстраниться, а другой рукой продолжал сжимать ее запястье. По щекам текли слезы, соленые на вкус, смешиваясь с его поцелуем. Она не сопротивлялась несколько секунд, ее тело откликалось на него, даже когда разум протестовал. Но она все же оттолкнула его, с силой упершись ладонями в его грудь.

— Почему ты такой? — ее голос срывался на рыдания, она била его кулаками по груди, по плечам, уже не со злости, а от бессилия. — Ну почему? Почему?!

Он не уворачивался. Ее кулаки глухо стучали по его мокрой куртке. Его руки все так же держали ее за локти, лицо было напряженным, в глазах — мука и надежда, что ей станет легче. Постепенно ее удары ослабели, силы иссякли. Ее руки опустились, и она просто зарыдала, закрывая лицо ладонями.

— У меня уже сил никаких нет все это держать в себе, — прошептала она сквозь рыдания.

— Не держи, — хрипло произнес он, пытаясь поймать ее взгляд.

Таня подняла на него усталые, заплаканные глаза. Она молча отвернулась, нащупала ручку двери, дернула ее и вышла из машины. Холодный воздух обжег ее разгоряченную кожу, и, не оглядываясь она пошла по направлению к большому, чужому дому, в который, на самом деле, не хотела заходить. Каждый шаг давался ей с трудом, и девушка просто шла, потому что стоять на месте было невозможно.

Петр видел, как она уходит. Нужно было что-то сделать.. что-то, что остановит ее, оставит рядом с ним любой ценой. Он выпрыгнул из машины, дверца с грохотом захлопнулась. Не обращая внимания на начинающийся дождь, крупные капли которого стали застилать глаза. Он бежал за ней, тяжело шлепая ботинками по мокрой земле.

— Стой! — его крик прозвучал достаточно тихо в набирающем силу ливне.

Он настиг ее прямо у массивной входной двери, схватил за плечи и с силой прижал к холодной, мокрой стене. Капли дождя стекали по ее лицу, смешиваясь со слезами.

— Ну что я могу сделать, а? — он кричал, тряся ее за плечи от бессилия. Его пальцы впивались в ткань мокрого ее плаща. — Ну что я могу сделать, если люблю тебя?!

— Петь, оставь меня! — ее голос был надорвавшимся, она пыталась вырваться, но его хватка была слишком крепкой.

— Оставить, да? — он отшатнулся от нее, будто ее слова его обожгли. Его рука резко нырнула в карман куртки, и он достал пистолет. — Оставить?

Таня замерла, вжавшись в стену. Ее глаза расширились, следя за тем, как он приставил дуло к своему виску. Дождь хлестал по ним обоим, но она не чувствовала ничего, кроме ледяного ужаса, сковавшего все тело.

— Мне вообще нахер эта жизнь не нужна без тебя, понятно?! — кричал он с искренней, дикой болью. Он не играл. В его глазах, горящих лихорадочным, безумным блеском, читалась готовность привести угрозу в исполнение.

Она молчала, не в силах издать ни звука. Ее мокрые волосы прилипли к щекам, плащ промок насквозь, но она не обращала на это внимания.

— Ты не веришь мне? — он продолжал кричать, требуя ответа, держа палец на спусковом крючке, прижимая пистолет еще сильнее.

— Петь, убери пистолет, — наконец смогла сказать она.

— Веришь мне или нет? — он не убирал оружие, его рука дрожала.

— Я тебе верю, Петь, — быстро, с ощущением животного страха, сказала она. — Убери пистолет.

— Мне ничего не нужно... — его голос внезапно сник, но оружие он не убирал.

Таня не выдержала. Она резко рванулась к нему, ее пальцы вцепились в его руку, ту, что сжимала оружие. Она пыталась оттянуть ее, вырвать пистолет, но он был сильнее.

— Убери пистолет! — ее крик превратился в истеричный визг, полный неподдельного страха за него.

— Нет! — проревел он в ответ, сопротивляясь.

И тогда она, не видя другого выхода, приблизилась к нему и впилась в его губы. Жестко, отчаянно, с закрытыми глазами, как будто силой этого поцелуя могла выжечь из него эту безумную идею. Она жмурилась, прижимаясь к нему всем телом, надеясь, что это заставит его опомниться.

Он замер на секунду, а затем пистолет со стуком упал в грязь. Его руки обвили ее, одна вцепилась в ее мокрые волосы, другая прижала к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание. Он отвечал на ее поцелуй с той же яростью, с какой только что угрожал себе. 

Они стояли под проливным дождем, два мокрых, отчаявшихся человека, цепляющиеся друг за друга в собственных эмоциях. Он не отпускал ее, его пальцы впивались в спину, прижимая так, будто хотел вдавить ее в себя, сделать частью своего существа, и больше никогда не отпускать. А она, вся в слезах, держала его лицо в ладонях, продолжая целовать, пытаясь залатать этим ту бездну, что разверзлась между ними.

Они стояли так, пока дождь не начал стихать, превращаясь из ливня в назойливую морось. Поцелуй иссяк сам собой, не закончившись, просто растворившись в тяжести их дыхания и пронизывающего холода. Таня отстранилась первой, ее руки опустились, и она уткнулась лбом в его мокрую куртку. Ее тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.

Петр не говорил ничего. Он просто держал ее, его ладони лежали на ее спине, пытаясь согреть, утихомирить эту дрожь. Потом он наклонился, поднял пистолет с земли, сунул его за пояс и, не выпуская ее из объятий, повел к дому. Мужчина нащупал в кармане ключ, дрожащей рукой вставил его в замок. Он завел ее внутрь, в большую, абсолютно голую прихожую. На полу лежали листы гипсокартона, стояли банки с краской. Они остановились посреди комнаты, оставляя за собой мокрые следы на пыльном полу.

— Замерзла, — прошептал Петр, чувствуя как дрожит девушка.

Таня молча кивнула, не поднимая головы. Ее силы были на исходе. И ярость, и страх, и отчаяние — все вытекло из нее вместе со слезами. Осталась только пустота.

Он повел ее дальше, в первую попавшуюся комнату. Там не было мебели, только ящик с инструментами в углу, свернутый в рулон линолеум у стены и одинокий, небольшой матрас. Петр отпустил ее, скинул с себя промокшую насквозь куртку и бросил ее на пол, достал оттуда пачку сигарет, единственное, что уцелело в кармане, — и сухие спички, что лежали на ящике. Он прикурил, сделал глубокую затяжку и протянул сигарету Тане.

Она взяла ее, но пальцы дрожали так, что она едва могла удержать эту тоненькую палочку. Она затянулась, и дым, горький и знакомый, на секунду вернул ощущение реальности. Петр стоял перед ней, мокрый, с мутными глазами, и смотрел на нее.

— Я не хотел тебя пугать, — тихо сказал он.

— Я знаю, — так же тихо ответила она. И это была правда. В тот момент, с пистолетом у виска, он не играл. Кажется, это показалась его душа, вывернутая наружу.

Он подошел ближе, осторожно, будто боясь спугнуть. Его руки снова легли на ее плечи.

— Останешься? — спросил он с какой-то мольбой, с тенью сомнения. Он надеялся, что она останется с ним в этой комнате.

Таня закрыла глаза. Внутри не было больше ни злости, ни принципов. Только усталость, память о том, как ее губы прижались к его, пока он держал пистолет. И как ее собственное сердце, казалось, остановилось от ужаса. Она кивнула всего один раз.. но не потому что приняла. А потому что сил больше не осталось ни на что.

Петр выдохнул, и все его тело дрогнуло от этого. Он притянул ее к себе, и они остались стоять в пустой, темной комнате, два промокших, изломанных человека.

Где-то наверху, в одной из пустых комнат, слышались приглушенные шаги Кристины. Она явно стала свидетельницей их сцены у дома, но не стала вмешиваться. Некоторые вещи нужно переживать в одиночку, а некоторым людям нужно давать пространство, даже когда кажется, что мир рушится.

Кристина подошла к большому, еще не завешенному окну, распахнула створку. Ночной воздух был холодным и свежим. Она достала сигарету, дрожащими пальцами прикурила и, облокотившись о подоконник, уставилась в ночное небо. Звезды, яркие и безразличные, усыпали черную бархатную гладь.

Она думала о дяде. Девушка перешла ему дорогу, а в его мире за это не прощают. Неважно, что она его кровь. Наоборот, это делало ее поступок еще страшнее. Она чувствовала, как привычная жизнь, со всеми ее условностями и защитой, которую давало его имя, уходит из-под ног, как песок. Оставалась только зыбкая, опасная неизвестность.

Внизу, в гостиной без мебели, на полу, сидели Петр и Таня. Они не прикасались друг к другу, разделенные сантиметрами, которые сейчас казались километрами. Мокрая одежда неприятно липла к телу, но двигаться не хотелось ни одному из них.

— Здесь есть ванная? — наконец нарушила молчание Таня.

— Есть, — так же глухо ответил Петр. — Тебя проводить?

— Нет, — она мотнула головой, все еще не глядя на него. — Просто скажи, где.

— По коридору налево, вторая дверь. — махнув рукой объяснил он, — Полотенца, наверное, в шкафу.

Таня кивнула и медленно поднялась. Ноги были ватными. Она дошла до дверного проема и остановилась, нерешительно повернув к нему голову.

— Петь... Витя не выходит на связь... — она произнесла это неловко, почти виновато, понимая, что просит человека, которого только что называла последними словами, о помощи.

Петр явно о чем-то думал, его взгляд был устремлен в пыльный пол. Он кивнул, одним резким движением головы, ведь понял с полуслова. Найти Виктора. Убедиться, что с ним все в порядке. Вот только была одна проблема. Одна страшная, ужасная новость, о которой он пока не мог ей сообщить.

Ее брат, Виктор Самохин, был мертв.

Он сидел неподвижно, сжимая в руке холодный металл пистолета, который он поднял из грязи и слушал, как ее шаги затихают. В гробовой тишине дома оставался только тяжелый груз мыслей и тихий, отдаленный кашель Кристины сверху.

______

тгк: ramzulichek