Рождение мечты.

Под дымкой кружев спрятан прежний пламень,

В движеньях строгих — тишина собора.

Она теперь — не воск, а гордый камень,

Надежный щит от ранящего взора.

​Пусть музыка летит в сиянье зала,

Стирая тени пройденных дорог.

Она из бурь и грёз иной восстала,

Ступив с надеждой на чужой порог.

Чарльстон. Пустующий особняк на окраине Эшли-Ривер

Скарлетт понимала, что путь к сердцу Ретта теперь лежал через созидание, а не через разрушение.

 Она стояла посреди огромного зала, где пылинки танцевали в лучах закатного солнца. Стивен стоял рядом, недоуменно оглядывая облупившуюся лепнину.

— Мадам, зачем вам этот старый дом? Здесь же работы на полгода.

Скарлетт медленно сняла перчатки. Она видела не руины. Она видела здесь маленьких девочек в белых пачках, слышала звуки пианино и смех. Тот самый смех, который умолк в её жизни вместе с Бонни.

 — Здесь будет школа, Стивен. Балетная школа имени... — она осеклась, но тут же взяла себя в руки. — В память о маленьком ангеле, который любил танцевать.

Она повернулась к нему, и в её взгляде не было хитрости, только странная, непривычная мягкость.

 — Город должен узнать, что мадам Пьер не просто богатая вдова. Она хочет дать этим несчастным сиротам грацию и будущее. Найми лучших плотников. Мне нужны идеальные деревянные полы. Самые гладкие в Южной Каролине.

Стивен был поражен.

— Это... это благородно, мадам. Об этом заговорят в каждой гостиной. Даже мистер Батлер, который сейчас так печется о морали, не сможет пройти мимо такого дела.

Скарлетт подошла к окну. Она знала: Ретт обязательно узнает. Он увидит вывеску, услышит музыку, доносящуюся из окон. И когда он увидит её — не расчетливую Скарлетт из Атланты, а женщину, которая тратит силы на чужих детей, его оборона даст трещину.

Воскресенье. Собор Святого Михаила

  Ретт сидел на семейной скамье Батлеров, прямой и безупречный, как выточенная из камня статуя. Он слушал проповедь о милосердии, но его мысли были далеко. И тут двери собора открылись.

Скарлетт шла по центральному проходу, и шорох её тяжелого синего шелка казался оглушительным в церковной тишине. На её лице была вуаль — не прозрачная сеточка, а густое французское кружево. Она видела всех, но её не видел никто.