ГЛАВА 21: ИПАТЬЕВСКИЙ ПОДВАЛ (ФЕВРАЛЬ 1917 Г.)
Петербург больше не был Петербургом. Он стал Питером. Городом-призраком, городом-факелом, городом, содравшим с себя лоск имперской столицы и обнажившим грязное, кишащее ненавистью нутро. Февраль 1917 года вывернул Россию наизнанку, и её столица истекала огнём и кровью.
Воздух невозможно было вдохнуть – его приходилось разгрызать. Он был густым, едким, невероятной смесью: Дыма от горящих полицейских участков, окружных судов, архивов Охранного отделения. Чёрный, маслянистый дым шинелей и документов смешивался с серым дымом подожжённых дровяных складов. Резкий, горьковатый запах бесконечных перестрелок на перекрёстках. Не сражений, а стычек – нервных, беспорядочных, братоубийственных. И над всем этим – неумолчный, сводящий с уха гул. Гул толпы. Не тот, что в цирке Чинизелли, а низкий, грозный, как гул землетрясения. Гул революции. Артём Волков пробивался сквозь этот ад, как подводная лодка сквозь плотные слои гниющей тины. Он не шёл – ковылял, почти полз, опираясь на обломок черенка от лопаты, подобранный на развороченной мостовой. Его шинель была разорвана в клочья, лицо покрыто сажей и запекшейся кровью из рассечённой брови. Но это было ничто.
Главная боль жила глубже. В колене, которое теперь было не частью тела, а отдельным, враждующим существом, наполненным раскалёнными иглами и битым стеклом. И в душе. Пустота, зиявшая после ночи с Кириллом, теперь заполнилась чем-то новым – животным, паническим инстинктом выживания. Все его принципы, его «порядок», его вера в железную руку – всё это сгорело в февральском костре, как бумага в печке. Остался только этот инстинкт: выжить. Добраться.
Куда? Он и сам не знал. Охранное отделение? Оно горело. Цирк? Закрыт. Казармы? Захвачены взбунтовавшимися солдатами запасных полков. Он был «Грозой» без грома, калекой без тыла, офицером без армии.
Его путь лежал по Гороховой. Улица была захламлена. Баррикады из перевёрнутых обломков, развороченных булыжников, разломанной мебели. Трупы в серых шинелях и полицейских мундирах, уже остывшие, растасканные мародёрами. И везде – люди. Солдаты с красными бантами на гимнастёрках, рабочие с винтовками, женщины с ожесточёнными лицами. И над ними – красные флаги. Алые, как кровь, как его кошмары о Лене. Они реяли повсюду, словно выросшие из самой мостовой.
Он прижался к стене какого-то дома, стараясь перевести дух. Из-за угла донёсся крик:
– Буржуя! Офицеришку! Держи его!