ГЛАВА 20: ГЕОРГЕВСКИЙ КРЕСТ
Комната Артёма Волкова не была убежищем. Она была склепом. Склепом для его репутации, его тела и его рассудка. Воздух в ней был спёртым и густым, замешанным на запахах лекарственного спирта: Едкого, обжигающего слизистую, которым он тщетно пытался протирать раны и иглу.
И над всем этим – сладковатый, приторный дух морфия. Он висел невидимым туманом, пропитавшим каждую щель, каждую волоконку дерева на полу. Это был запах-хозяин. Запах-тюремщик. Артём лежал на койке, не в силах пошевелиться. Тело было одной сплошной болью. Колено горело огнём, распухшее и горячее на ощупь даже через брючину. Ребра ныли от удара доской. Ссадины на лице и руках саднило. Но это была знакомая, земная боль. Её ещё можно было перетерпеть. Другую, внутреннюю, грызущую – нет. Он сделал укол сразу по возвращении. Двойную дозу. Отчаяние. Но организм, измождённый годами зависимости, уже не отзывался на укол блаженной волной. Морфий лишь приглушил остроту, отодвинул боль на шаг, но впустил в сознание других демонов. На смену физической агонии пришла агония душевная. Начался морфийный бред. Сначала это были лишь тени. Они шевелились в углах комнаты, на потолке, сползали по стенам. Потом они обрели голоса.
Плюх... плюх... плюх...
Не капли воды в тоннеле. Это был мерный, неумолимый шаг. Тяжёлый, мокрый шаг по грязи. Плюх. Плюх. Плюх. Он приближался.
Артём зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Но звук не исчез. Он нарастал. И с ним – запах. Не сырости подземелья. Другой. Сладковато-медовый, тошнотворный запах разлагающейся плоти, смешанный с гарью и порохом. Запах Порт-Артура. Запах Лены.
– Артёмка...
Голос. Тихий, ласковый, женский. От него похолодело внутри. Он не слышал его много лет. С тех пор, как на Никольском кладбище опустили в землю гроб с телом Лидии Волковой.
– Артёмка, сынок... что же ты с собой сделал?
Он открыл глаза. Тени в углу сгустились, приняли форму. Высокая, худая женщина в тёмном платье, с лицом, измождённым болезнью и горем. Его мать. Она стояла, глядя на него с бездонной печалью. Но глаза её были пусты, как у мертвеца.
– Мама? – его собственный голос прозвучал сипло и неестественно громко в тишине комнаты. – Это... ты?
– Я ждала, сынок... Ждала, что ты станешь героем... А ты... Она медленно подняла руку, указывая на его грудь. На Георгиевский крест, тускло блестевший в полумраке. ...ты стал палачом. Носишь этот крест, а на нём – кровь. Чужая кровь.
– Нет... – попытался он отрицать, но слова застряли в горле. Я защищал... Порядок... Империю...