ГЛАВА 5: УРОК КРОВИ

Санкт-Петербург. Манеж Конногвардейского полка. 5:17 утра.

Воздух в манеже был густым от холода и вековой пыли. Гигантское пространство под стеклянными арками тонуло в сизых сумерках. Рассвет где-то полз за толстыми стенами, но сюда пробивались лишь бледные лучи, выхватывая:

- Почерневшие дубовые стойла пустые с 1905 года;

- Груды гимнастических снарядов (деревянные козлы, канаты, шесты), покрытые инеем;

- Пятна засохшего конского навоза на плитах пола.

Запах бил в ноздри – смесь аммиачной вони, гнилой соломы и металлического привкуса мороза. Температура едва держалась выше нуля. Дыхание превращалось в парные шлейфы, оседающие инеем на шинелях. Где-то капала вода – медленно, как кровь из перерезанной артерии.

Артём Волков, в защитной гимнастерке без знаков различия и рейтузах, стоял посреди замерзшего хаоса. Перед ним, вытянувшись, дрожал Кирилл Соколов (19 лет). Юноша был бледен, губы посинели. На щеке – желтый синяк (последствия «тренировки» два дня назад).

– Руки.

Кирилл протянул ладони. Костяшки правой были содраны в кровь о мешок с песком. Артём швырнул ему деревянную чурку (30 см, вес ~4 кг). Тот едва поймал.

– Левая вперёд. Правая у бедра. Ноги согнуты. Бросай обратно.

Кирилл изловчился, швырнул чурку. Артём поймал одной рукой, не шелохнувшись.

– Слишком высоко. Японец в траншее проткнет тебя штыком через живот.

Он бросил чурку снова. Сто раз. Монотонно. Без перерыва. Ладони Кирилла покрылись кровавыми волдырями. Дыхание стало прерывистым, пар вырывался частыми клубами.

– Стоп.

Артём указал на кожаный мешок с мокрым песком, подвешенный к балке.

– Удары прямым. Левой. Пятнадцать серий по двадцать.

Кирилл замер:

– Капитан... руки...

Артём шагнул вплотную. Его глаза в полумраке казались черными.

– На войне не жалуются. Бей.

Первый удар. Тупец. Боль пронзила руку до локтя. Кирилл застонал.

– Тише.

Десятый удар. Кровь проступила сквозь бинты.

– Слабее бабы.

Двадцатый удар. Кирилл плакал, сжимая зубы.

Артём наблюдал. Его левое колено ныло знакомой тупой болью. Осколок под коленной чашечкой... Холод Порт-Артура... Он сжал кулак. Флакон морфия в планшете ждал вечера.

– Солдат не чувствует боли, – его голос резал тишину, как нож лед.– Он её ест. И кормит ею врага. Боль – топливо. Слабость – смерть.

Кирилл, опираясь о мешок, вытер лицо рукавом. На гимнастерке остался кровавый след.

– Я... я смогу, капитан! Как вы тогда... под Мукденом! Говорят, вы штыковой бой вели против двадцати самураев!