ГЛАВА 6: БЕЗДНА ЗА КАЗАРМОЙ
Ледяной ветер ударил в лицо, как мокрая тряпка, когда они вышли из зловонного полумрака манежа. Кирилл пошатнулся, судорожно втягивая воздух. Руки, замотанные в окровавленные тряпки (бинтов не нашлось), горели огнем. Каждый палец пульсировал отдельной, злой болью. В ушах еще стоял глухой стук кулаков о песок и ледяной голос наставника: «Боль – топливо. Слабость – смерть».
Артём шел впереди, не оглядываясь. Его походка, несмотря на легкую хромоту, была упругой, целеустремленной. Шинель наброшена на плечи, воротник поднят. Он казался невосприимчивым к холоду, к вони конюшен и дегтя, к стону ветра в телеграфных проводах. Кирилл, спотыкаясь, пытался поспевать, чувствуя себя не учеником героя, а побитой собакой, волочащейся за хозяином.
Они обогнули массивное, мрачное здание Конногвардейских казарм. Сюда, в закоулок между кирпичной стеной и забором из гнилых досок, словно стекала вся грязь имперской столицы. Снег был утоптан в черную, скользкую кашу, перемешанную с конским навозом, окурками и чем-то неопознанно бурым. Воздух пропитали: вонь перегоревшего угля из казарменных печей, кислый дух дешевой сивухи и гниющих отбросов. Над всем этим висел тяжелый, унылый гул города – грохот извозчиков по Миллионной, далекий гудок паровоза с Финляндского вокзала, вечный плач младенца из распахнутого окна доходного дома напротив.
У подножия стены, под жалким навесом из рваного брезента, сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. Старик. Лицо – серо-землистое, ввалившееся, с белесыми, слезящимися глазами. На нем – не шинель, а лохмотья, стянутые веревкой. Одна нога отсутствовала – пустая штанина была туго перевязана ниже паха. Культя тупо упиралась в грязь. Рядом валялась самодельная костыль-палка, облепленная замерзшей грязью. Перед ним стояла жестяная банка из-под консервов – пустая.
Кирилл замер. Боль в руках на мгновение отступила перед жгучим стыдом и щемящей жалостью. Его собственный синяк на щеке, содранные костяшки – детская царапина по сравнению с этой бездной отчаяния. Без мысли, движимый внезапным порывом, он сунул окровавленной рукой в карман гимнастерки. Нашел медный пятак – последний. Шагнул к старику.
– Держи, дед... – прошептал он, бросая монету в банку. Медь звякнула жалобно.
Старик вздрогнул, заморгал белесыми глазами. Беззубый рот раскрылся в немой благодарности, из горла вырвался хриплый звук.
– Стоять.