8. Ночной режим

Вечер в Вейрхолде не наступал. Он включался.

Ровно в двадцать два тридцать по коридорам прошёл первый сигнал — низкий, глухой, неприятно спокойный. Не такой резкий, как утренний. Этот не выдёргивал из сна, не заставлял тело подскакивать раньше мысли. Он делал другое: напоминал, что день заканчивается не тогда, когда ты устал, а тогда, когда система решила, что пора готовить тебя к следующему.

За стеной кто-то выругался. Где-то дальше хлопнула дверь. Послышались шаги — быстрые, почти бег. Потом голос куратора, сухой и злой:

— До отбоя семь минут. Последнее предупреждение.

Семь минут. Даже тишина здесь была по расписанию.

Я сидела на своей кровати и смотрела на внутреннюю сторону шкафа. Дверца была закрыта. Слово внутри не исчезло.

ДЕФЕКТ.

Оно сидело там, выцарапанное в дереве, как заноза под кожей. Я не видела его, но знала, что оно есть. Иногда этого достаточно, чтобы вещь перестала быть просто вещью. Шкаф уже не был шкафом. Он стал напоминанием. Маленьким личным доказательством, что Вейрхолд добирается до тебя даже раньше, чем ты успеваешь разложить форму по полкам.

Селена ничего не говорила. И это было, пожалуй, единственное, за что я была ей благодарна. Она сидела за своим столом, аккуратно переписывая что-то из учебного планшета в тонкую тетрадь. Да, именно в тетрадь. Бумажную. С ручкой. В этом было что-то почти неприлично домашнее, будто она тайком пронесла в Вейрхолд кусок нормальной жизни и теперь упрямо держалась за него двумя пальцами.

На её столе стояла та самая тёмная чашка. Не на краю. Просто стояла. Пока.

Я заметила, что за последние полчаса посмотрела на неё раза четыре. Слишком много для предмета, который меня якобы не интересовал.

— Ты всегда пишешь от руки? — спросила я.

Голос прозвучал неожиданно даже для меня.

Селена подняла голову. Не сразу ответила. Сначала будто проверила, точно ли вопрос был к ней. Это было странно. Мягко. Почти смешно. Как будто она уже привыкла не трогать меня первой и теперь осторожно принимала редкую возможность говорить без риска получить в ответ шипение.

— Да, — сказала она. — Так лучше запоминаю.

— Вейрхолд разрешает бумагу?

— Пока она не горит, не шпионит и не взрывается.

— Низкие требования.

— Для бумаги — высокие.

Я хмыкнула. Не улыбнулась. Но уже близко.

Селена заметила. И, что важно, не стала делать из этого событие. Хорошая девочка. Точнее, нет. Не девочка. В Вейрхолде это слово быстро становилось неуместным. Здесь слишком рано переставали быть детьми. Даже если выглядели спокойно. Особенно если выглядели спокойно.