28. Точность
Утром я впервые сама попросила изменить расписание. Это прозвучало почти как преступление. Не потому, что в Вейрхолде нельзя было просить. Просить здесь можно было всё что угодно, если тебе нравилось получать в ответ сухой отказ, медицинское заключение или взгляд Норд, после которого даже стены начинали стоять ровнее. Но я не просила отменить тренировку. Не просила убрать наблюдение. Не просила вернуть мне несколько часов сна, хотя организм считал это более чем разумным требованием.
Я попросила о встрече с Вайс. Не по расписанию. Не в рамках стабилизации. Не потому, что меня вызвали. Сама. Селена, услышав это, даже перестала завязывать косу.
— Повтори, — сказала она.
Я стояла у стола, держа в руке лист с вчерашним заданием, и старалась выглядеть так, будто не совершила ничего необычного.
— Я хочу поговорить с Вайс.
— Ты заболела?
— Очень смешно.
— Я серьёзно.
— Спасибо за доверие.
Селена медленно положила ленту для волос на стол.
— Ты хочешь поговорить с Вайс добровольно?
— Да.
— Без того, чтобы тебя туда отправили?
— Да.
— И без намерения спорить?
Я посмотрела на неё.
— Ты слишком много хочешь.
— То есть спорить всё-таки собираешься?
Я опустила взгляд на лист. Вчерашние ответы смотрели на меня с бумаги неприятно честными строчками. Про страх за Селену. Про то, что я позволила ей поднять щит самой. Про равновесие, которое оказалось не неподвижностью, а способностью не перетягивать всё на себя. Вайс хотела точности. И, как бы ни раздражало это признавать, она была права. Сила у меня уже была. Слишком много силы. Опасной, неровной, непонятной даже тем, кто делал вид, что понимает всё в пределах учебного плана. Но точности не хватало. Не той, с которой Марсель давал огненный импульс. Не той, с которой Селена удерживала водный контур. Не той, с которой Мирас заставлял металл играть внутри формы и не ломаться под ударом. Мне не хватало точности внутри себя.
— Я не хочу спорить, — сказала я наконец.
Селена замерла.
— Лириэль.
— Что?
— Теперь я точно беспокоюсь.
Я слабо усмехнулась.
— Я тоже.
Она подошла ближе и посмотрела на лист в моей руке, но читать не стала.
— Что ты хочешь у неё спросить?
Я выдохнула.
Вопросов было слишком много. Они копились с площади, с первого треснувшего кристалла, с браслетов, которые ломались на запястьях, с фразы Этерия, сказанной так, будто он увидел во мне что-то, чего я сама видеть не хотела.
Ты не их.
С тех пор эта фраза жила где-то под кожей. Не всё время. Но возвращалась.
— Что я такое, — сказала я.