6. Дефект

До медблока мы дошли молча. Не потому что сказать было нечего. Наоборот. После оценки во мне было столько слов, что если бы я открыла рот, они бы, наверное, вырвались наружу вместе с огнём. А мне очень не хотелось снова подтверждать всем вокруг, что я опасная, нестабильная, неклассифицированная хрень с красивым синим спецэффектом и полным отсутствием самоконтроля.

Селена шла рядом. Не впереди, как конвой. Не позади, как надзиратель. Рядом. И это почему-то раздражало.

Я могла бы справиться с жалостью. С жалостью легко: её можно обругать, оттолкнуть, высмеять. Можно посмотреть так, чтобы человек сам пожалел, что решил быть добрым.

Но Селена меня не жалела. Она просто была рядом, как будто это нормально. А в Вейрхолде нормальное выглядело подозрительнее угроз.

— Если ты сейчас скажешь "всё будет хорошо", — сказала я, не глядя на неё, — я передумаю идти в медблок и умру от заражения принципиально.

Селена чуть повернула голову.

— Я хотела сказать, что ты идиотка, если собираешься спорить с ожогом.

— Уже лучше.

— Но если тебе надо, могу добавить что-нибудь про надежду.

— Не надо. Я только начала относиться к тебе терпимо.

Она почти улыбнулась. Почти. И опять это было странно — как маленькая трещина в стене, через которую в холодную комнату пробивается свет. Не достаточно, чтобы согреть. Но достаточно, чтобы понять: где-то снаружи всё ещё существует не только камень.

Медблок встретил привычным запахом лекарств, влажной ткани и магии воды. Странно, как быстро место может стать знакомым, если тебя туда таскают достаточно часто. Вчера я пришла сюда с воспалёнными запястьями. Сегодня — с ожогом от собственного огня.

Прогресс. Если считать самоповреждение развитием.

Доктор Келлер стоял у стойки и что-то вводил в планшет. Когда двери открылись, он поднял глаза, посмотрел на меня, потом на Селену, потом на мою руку.

— Быстро, — сказал он.

— Я тоже рада вас видеть.

— Я имел в виду, быстро вернулась.

— Вейрхолд старается поддерживать регулярный контакт с медициной.

— Вейрхолд старается поддерживать студентов функциональными. Садись.

Мне хотелось сказать что-то грубое. Очень хотелось. Но рука болела так, будто под кожей тлели тонкие синие угли, и спорить с Келлером ради гордости стало лень.

Я села на кресло у стены и протянула ладонь. Келлер взял мою руку. Повернул. Осмотрел ожог. Селена встала чуть сбоку, как практикант. Но я заметила, что смотрит она не только на повреждение. Она смотрела на моё лицо тоже. Отслеживала, когда боль становится сильнее. Как будто это имело значение.