Глава 23. Тем временем
Орли растерянно смотрела туда, где только что была ее подруга-ши. Вот стояла Этнин, стояла — а теперь вдруг взяла да и исчезла, и на месте ее ни с того ни с сего оказался этот высоченный монах-ирландец, толстый, как бочка, шумно отдувающийся, беспрестанно вытирающий мокрый лоб измятой тряпицей, отвратительно пахнущий чудовищной смесью пота и ладана... Мелькнула вдруг в голове несусветно глупая мысль: неужто ж это Этнин в него превратилась?! Орли мысль эту тут же прогнала: ну вот с чего бы Этнин стала так менять свой облик? Уж если идти к этому язычнику, к отцу Санни, так если кем и оборачиваться, то уж никак не христианским монахом! Даже в настоящем своем обличье явиться — и то, пожалуй, лучше вышло бы: саксы-то народ Дану уважают, пусть и называют как-то иначе, по-своему... Нет, видать, просто отошла Этнин куда-то — только вот куда и надолго ли? А если потеряется? Ой-ой-ой...
Подумав немного, ирландка решилась: подобралась к монаху поближе, дотронулась до рукава рясы, шепнула на родном языке со своим мунстерским выговором:
— Честно́й брат, не видел ли ты моей подружки? Она тут стояла только что: рыженькая такая, хорошенькая...
— Не пристало мне на вас любоваться, — недовольно прогудел в ответ монах, раскатисто, по-коннахтски, произнося «р», — не видел я никого. Иди с миром, десси, не вводи во грех!
Ну разве может коннахтец — да спокойно с десси хоть словом перемолвиться? Вот сколько уже лет прошло с тех пор, как последний из предков Орли покинул Коннахт, — а всё смотрят жители этой части Эрина, самой западной, самой дикой, на десси как на врагов. Нет, уж если с ирландцами разговаривать — так со своими, с мунстерскими, — но только не с подлыми эоганахтами, конечно же!
Вот с такими размышлениями разобиженная Орли и отправилась на поиски своей подруги: сначала потолкалась в толпе, потом выбралась из нее у самой городской стены. Тут-то ее и окликнули — тоже по-ирландски, только с выговором и не с коннахтским, и не с мунстерским, а вообще с не пойми каким:
— Эй, погоди, красотка! Разговор есть!
Обернулась Орли — и обомлела: перед ней тот самый «лицедей»: стоит, ухмыляется. А рожа у него противная такая: худая, вся в морщинах, брови кустистые, сросшиеся, желтые с рыжиной, нос острый да длинный, да еще и рот широченный, до ушей...
— Не о чем мне с тобой разговаривать! — фыркнула, ногой топнула, отвернулась. Да только «лицедей» не отлип: вновь перед ней очутился. Зыркнул на Орли недовольно, да и говорит:
— А если что-то важное скажу? Все равно прочь погонишь?