30 глава
Робин и Магдалена остались наедине в пещере в их логове. Влажный, затхлый воздух пропитан напряжением — казалось, даже факелы на стенах мерцали неровно, будто боялись того, что вот‑вот прозвучит. Каменные стены, покрытые мхом и странными руническими знаками, словно впитывали каждую эмоцию, каждую вспышку боли и гнева.
Магдалена гневно, горячо требовала ответа у мужчины. Её голос дрожал, но не от слабости — от переполнявших её чувств: ярости, боли, отчаяния и чего‑то ещё, глубоко спрятанного, почти забытого.
— Это правда?! Это правда,что сказала моя дочь?! — выкрикнула она, и эхо её голоса разнеслось по пещере, ударилось о стены и вернулось обратно, усилившись. — Ты действительно убил моего мужа?
Робин молчал. Он лишь налил тёмного вина в свой золотой кубок — медленно, нарочито неторопливо, будто это действие могло отсрочить неизбежное. Хрусталь глухо звякнул о край кувшина. Мужчина поднёс кубок к губам, сделал глоток, смакуя вкус, и лишь потом, с едва заметной насмешкой, ответил:
— Да. Я.
Магдалена не находила слов. Её кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки. В глазах вспыхнул огонь — не просто гнев, а ярость женщины, у которой отняли самое дорогое. Она подошла к нему и влепила звонкую пощёчину. Звук удара разнёсся по пещере, как выстрел. На губе Робина выступила капля крови. Он равнодушно коснулся раны, окинул женщину насмешливым взглядом — но в глубине его глаз что‑то дрогнуло.
— Какая горячая… — протянул он, но в голосе уже не было прежней уверенности.
— Сволочь! — выдохнула Магдалена. — Ты убил невинного человека! Из‑за тебя я все эти годы жила во лжи, считала, что потеряла всё! Ты поганец!
Робин встал и подошёл к ней вплотную. Его рука потянулась к её щеке — медленно, почти нежно. Но в последний момент он передумал, одёрнул руку, будто обжёгся.В груди что‑то сжалось: он всё ещё любил её. Любил так сильно, что эта любовь годами жгла его изнутри, смешиваясь с горечью, обидой и яростью. Но он не мог — не смел — признаться в этом даже себе.
— Вдруг ещё укусишь… — усмехнулся он, но шутка вышла какой‑то жалкой, вымученной. — Хотя я не против.