Хватит

«Том»

Анджелика плачет во сне. Тихо, без звука. Я сидел рядом и слушал, как её дыхание сбивается, как губы шепчут: «хватит, хватит, хватит...». Она даже во сне борется, даже там пытается сбежать. Иногда она зовёт меня по имени. Иногда — просит уйти. Она думает, что я не замечаю её снов. Но я всегда вижу. Вижу, как она вздрагивает, как сжимает простыню пальцами, будто держится за край мира. И я думаю...она сходит с ума? Или это я её туда веду?
Иногда мне хочется дать ей свободу, отпустить её, позволить ей выдохнуть без моей тени. Но потом я смотрю на её лицо — и понимаю, если я уйду, она умрёт. Не от пули. От пустоты.
Она не сможет без меня, а я не смогу без нее. Она моя. Даже её кошмары — мои.Чёрная машина мягко остановилась у серого заброшеного склада. Переговоры. Я ненавижу это слово. Оно пахнет дешевым кофе, сигарным дымом и потом. Но война без переговоров невозможна. Иногда надо говорить, чтобы потом стрелять точнее. Билл вышел первым. Волосы собраны, пальцы играют с зажигалкой — нервный жест, который он прячет под видом привычки. Но я его знаю. Билл всегда делает вид, что не волнуется, когда внутри всё горит. Густав шёл за ним — спокойный, как скала. Он никогда не говорил лишнего, и это спасало нас больше раз, чем оружие. Георг проверял пистолет, как будто собирался не на встречу, а на охоту. Впрочем, так оно и было.

— Если что-то пойдёт не так, — сказал Билл, глядя на меня, — я первым стреляю в их босса.
— Если что-то пойдёт не так, — ответил я, — стреляй во всех.

Мы вошли внутрь. Длинный стол, с обеих сторон по пять человек. Их взгляды — колючие, вежливые, но готовые к крови. Наши — такие же. Я сел в центр. Так всегда. Потому что этот город слишком долго привык смотреть мне прямо в глаза.

— Том Каулитц, — сказал главарь Русской мафии. — Всё-таки явился.

— А ты всё-таки жив, — ответил я. — Удивительно.

Улыбки. Пустые, как патроны без пороха. Георг положил передо мной папку. В ней — цифры, документы, маршруты. Всё, что они хотят. Всё, что мы можем отдать. И всё, что мы готовы забрать силой.

— Мы можем договориться, — сказал я. — Город большой. Хватит места и вам, и нам.

— А если я не хочу делиться? — их главарь потянулся за стаканом виски.

Я наклонился вперёд.
— Тогда ты умрёшь раньше, чем допьёшь этот стакан.

Он рассмеялся. Слишком громко. В комнате зашевелились руки, коснувшиеся пистолетов. Я услышал, как Густав щёлкнул затвором — тихо, но достаточно, чтобы это стало сигналом. Билл зажёг сигарету и выдохнул дым прямо в сторону противников.

— Мы всё равно заберём, — сказал он, лениво. — Вопрос только в том, сколько вас останется стоять.

И тишина легла на стол. Та самая тишина, где каждый знает: достаточно одного движения — и она превратится в выстрел.
Мне было не до споров. Я думал об Анжелике даже здесь.
Что она делает сейчас? Спит? Снова плачет? Думает, что я враг, монстр, тень? Пусть. Пусть ненавидит. Ненависть — тоже связь. Она не понимает...её слёзы держат меня сильнее, чем любые клятвы. Я посмотрел на главаря. Его пальцы всё ещё держали стакан. Ты не знаешь, что значит держать в руках чужую жизнь по-настоящему. Я знаю. Я держу её каждую ночь.

— Ну? — спросил я, поднимая бровь. — Мы говорим... или начинаем стрелять?

«Анджелика»

Одеяло сбилось, я лежала с открытыми глазами в темноту и понимала — сон не придёт.
Я слышала всё: как соседка ворочается на другой койке, как в ванной капает кран, как медсестра смеётся за дверью. Всё это было слишком громким, слишком настоящим, слишком невыносимым. Я должна уйти. Сейчас. Иначе никогда.
Я встала. Босиком на цыпочках подошла к двери, прижала ухо — тишина. Где-то далеко пискнула карта охраны, но здесь было пусто. Я медленно нажала на ручку.
Коридор встретил меня мигавшими лампами и гулкой пустотой. Я пошла быстро, сердце колотилось в горле. Двери палат мелькали одна за другой. Но через пару минут я заметила — это те же двери. Та же трещина на линолеуме, тот же идиотский плакат «Соблюдайте режим дня».

— Нет... — выдохнула я.

Я свернула в боковой коридор и увидела большое окно. Настоящее, не то узкое, что в палатах. Подбежала, рванула защёлку. Она поддалась слишком легко. Окно распахнулось, и ночной воздух ударил в лицо. Свобода. Внизу темнели деревья, за ними ограда, дальше дорога и огни города. Так близко. Я поставила ногу на подоконник. Сейчас. Прыгну. Убегу. Главное — не оглядываться.

— Смотри вниз.

Голос. Тихий, но слишком знакомый. Я застыла. Я посмотрела вниз. Под окном, в тени, стояла чёрная машина. Внутри — огонёк сигареты. И силуэт, высокий, узнаваемый, смотрящий прямо на меня.

— Нет... — губы едва шевельнулись. — Этого не может быть.

Я отшатнулась, спрыгнула с подоконника и побежала обратно. Но коридор снова был тем же. Те же двери. Та же трещина. Тот же плакат. Я хожу кругами. Я бежала быстрее, пока дыхание не сбилось. И вдруг коридор оборвался дверью с табличкой «ВЫХОД». Я вцепилась в ручку, дёрнула. Дверь открылась. Снаружи была ночь. Холодный воздух, асфальт, запах мокрой травы. Я босиком выбежала наружу. Всего несколько шагов до забора.

— Дальше, — шептала я. — Дальше, пока можешь.

Вдруг вспыхнули фары. Машина ожила, будто ждала. Из неё вышел силуэт. Высокий. Тот самый.

— Я же сказал, — его голос разрезал ночь. — Даже если выйдешь сама, ты всё равно выйдешь ко мне.

Я закричала — и проснулась. Я снова была в палате. Соседка спала, дверь закрыта, окно заперто. Всё как обычно.
Только на ладонях грязь и пыль. Будто я и правда бегала босиком по улице. День тянулся липкой жвачкой. Обед, таблетки, обход. Я сидела на кровати и смотрела в окно, не моргая. Даже соседка спросила:

— Что с тобой?

Я не ответила. Просто сжала руки на коленях так сильно, что пальцы побелели. Вечером медсестра принесла ужин. Суп пах кислым. От одного запаха меня скрутило. Я отодвинула тарелку и уткнулась лицом в подушку. Хватит. Слово звучало в голове, будто чужое. Без истерики. Просто факт.
Хватит думать, что я могу выбрать. Хватит бороться. Хватит надеяться, что стены помогут. Я подняла голову, и глаза сами наполнились слезами. Не от боли, не от страха. Просто так. Слёзы текли по щекам, падали на простыню. Я пыталась вытереть их ладонью, потом перестала. Просто сидела и плакала. Долго. Тихо. Соседка встала, посмотрела, хотела что-то сказать, но промолчала и села обратно.Я закрыла глаза, и слёзы полились ещё сильнее. Я шептала в темноту:
— Хватит... хватит... хватит...

И тогда я услышала шаги. Дверь открылась. Он вошёл тихо, сел рядом на кровать.
Я не смотрела на него. Просто плакала.

— Почему? — спросил он.

— Не знаю, — выдохнула я. — Просто... слёзы.

Его пальцы коснулись моей щеки, смахнули мокрую дорожку.

— Это тоже ответ, — сказал он. — Ты плачешь, значит, жива.

— Я устала, — прошептала я. — Хватит.

Он взял меня за руку. Просто сидел рядом, пока слёзы не закончились сами собой. А когда закончились, внутри осталась только пустота.Ночь была вязкой. Глаза жгло, но я больше не плакала. Он всё ещё сидел рядом. Не двигался. Был как камень. Камень, на который можно опереться, но который не даст тепла.

— Почему ты не уходишь? — прошептала я.

— Потому что ты всё ещё здесь, — ответил он.

Я закрыла глаза, вдохнула. И впервые за всё это время сказала вслух то, что давно крутила в голове:

— Я хочу домой.

Слова упали тяжёлыми, как свинец.
Он наклонился ближе. Голос тихий, но твёрдый:
— Домой — это куда?

Я замерла. В голове вспыхнуло: кухня, запах маминого борща, отец, ворчащий на новости. Простые вещи. Но у меня не было этого.. у меня не было дома.

— Домой, — повторила я, упрямо, но слезы не останавливались — туда, где нет тебя.

Он посмотрел на меня.
— Значит, такого дома у тебя нет.

— Есть! — я открыла глаза. — Я была там. Я жила там. Без тебя!

— И где это место сейчас? — его голос был мягким. — Там, где твои приемные родители думают, что ты «в надёжных руках»? В моих руках?

Сердце сжалось. Он был прав. Они не знали, что здесь происходит. Для них мой дом теперь существовал только в отчётах врачей. Я вспомнила своих настоящих родителей... Сердце закололо еще больше.
Он убрал мои руки от лица, заставил смотреть ему в глаза.
— Твой дом — там, где я.

Я зажмурилась, стиснула зубы. Но спорить не было сил. Я и не хотела, я не хотела возвращаться к приемным родителям, я хотела свободу. Я хотела увидеть вновь маму на кухне или папу который пришел с работы уставшый. Я хотела быть ребенком, снова. Я заплакала. Том молчал какое-то время, и только потом я почувствовала его ладонь — осторожно, без силы — он убрал мои руки и заставил посмотреть на него.

— Тише, — сказал он негромко. — Хватит, слышишь? Ты устанешь так.

— Я хочу домой, — мой голос был рваным, будто я сама задыхалась от этих слов. — Я хочу... маму, папу... нормальную жизнь.

Он вздохнул.
— Я знаю. Но туда ты не вернёшься. Тебя там больше нет. Осталась только память.
Он вытер мои слёзы пальцами, медленно, словно боялся причинить боль.
— Перестань бороться с прошлым, — сказал он мягко. — Я рядом. Я не дам тебе пропасть.

Я замерла. Его слова обволакивали, как тёплое одеяло, и это было страшно. Потому что на секунду я почти поверила ему. Почти захотела спрятаться в этой «безопасности».
Я всхлипнула снова, но уже слабее. Впервые за долгое время я заснула не от усталости, а от того, что рядом кто-то был.

«Том»

Она уснула на моём плече. Сначала дрожала, шептала что-то, цеплялась пальцами за простыню, а потом дыхание стало ровнее. Я сидел и слушал её сон. Она выглядела почти спокойной, но я знал — это иллюзия. У неё никогда не было дома. Настоящего. Родителей — тоже. Она выросла среди чужих стен, чужих голосов, чужих правил. Вечно лишняя, вечно ненужная. Таких детей называют «государственными», «приёмными», но суть всегда одна, их любят только на бумаге. Она никогда не чуствовала настоящей любви. Она не умеет любить. Она сбежала. Из того «дома», где её держали как обязанность. Сбежала не ради свободы — ради того, чтобы хоть где-то быть собой. Я видел эти записи, видел документы. Я знаю её прошлое лучше, чем она сама хочет вспоминать. Поэтому, когда она шепчет мне во сне: «Я хочу домой» — я понимаю. Она не знает, что такого места просто нет. И я не позволю ей снова искать. Пусть ненавидит, пусть бьётся, пусть плачет — но здесь у неё есть я. Она думает, что я украл её жизнь. Нет. Я подобрал то, что валялось сломанным, и сделал своим. Анджелика — мой дом. А её дом теперь — я. В тишине вдруг завибрировал телефон. Я поднял его мгновенно — звук здесь был чужим, резал воздух.

— Да? — сказал я шёпотом, глядя на её лицо, чтобы не разбудить.

Голос Билла был резкий, нервный, как треск спички.
— Том, всё хуже. Они двигаются. Люди Волкова захватили склады. Георг говорит, что это не просто угроза — это война.
Я встал и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.
— Где вы?

— На базе. Но долго так не протянем, — Билл тяжело выдохнул. — Нужно твоё решение. Или мы идём на переговоры, или начинаем стрелять первыми. Я молчал, сжимая телефон. Внутри всё холодело. Переговоры — это всегда ловушка. Стрелять первыми — значит объявить открытую перестрелку.

— Я прийду, — сказал я тихо. — Задержите их.

— Поторопись, брат, — голос Билла стал ещё жёстче. — Иначе нас всех разнесут к чёрту.

Связь оборвалась. Я остался в полутёмном коридоре, сжимая телефон так, что костяшки побелели. За дверью Анджелика спала, и её дыхание было единственным звуком, который ещё держал меня в этом месте. Я вернулся в палату, поцеловал ее в макушку и быстро направился к машине. Я знал, скоро придётся снова уйти в другой мир. Мир, где нет слёз, нет слов «дом» и «свобода». Мир, где есть только оружие, предательство и кровь. Но Анджелика... только она могла заставить меня забыть это все. Она мой кислород, мое спасение.