Лепестки

Утро было обычным — настолько, насколько оно могло быть обычным без Тома в коридорах.
Соседка листала свой журнал, медсёстры носили подносы, охранники проверяли двери. Всё выглядело так, будто жизнь вернулась в привычный ритм. Я сидела у окна и старалась убедить себя — его больше нет. Он снаружи, далеко. А значит, хотя бы здесь можно вздохнуть. Но даже без него воздух всё равно был тяжёлым. Я всеомнила Билла. Я не понимала, зачем он приходил тогда, зачем разговаривал со мной так, будто мы друзья. Что он скрывает? И почему в его глазах иногда отражается та же тень, что и у Тома? Мысли о Билле накатывали, когда я меньше всего ждала. Но я гнала их. Лучше уж не думать. Лучше уж верить, что он просто случайный человек в коридоре. Иначе станет слишком страшно. Как бы я не пыталась это отрицать, мне нравилось общаться с ним, он хороший как друг, я чуствую это.

В дверь постучали. Санитар поставил на тумбочку букет.
Белые розы. Свежие, с каплями воды на лепестках. Их запах мгновенно наполнил палату — тяжёлый, сладкий, удушающий.

— Это от бывшего пациента, — сказал санитар. — Просил передать.

Он ушёл, даже не взглянув на меня.
Я сидела неподвижно. Смотрела на цветы и чувствовала, как внутри всё падает в пропасть. Белые розы. Я ненавидела их, они напоминали мне о нём. Том всегда оставлял именно их — на подоконнике, у кровати, иногда даже в коридоре, чтобы я заметила. Он знал что я их не люблю, именно из за того что дарил их он.  Но теперь...я не понимала что я чуствую. Слёзы подступили резко, обжигающе. Я схватила букет, хотела выбросить в окно, но руки дрожали так сильно, что цветы выскользнули и упали на пол. Лепестки рассыпались по линолеуму. Я села прямо на пол, уткнулась лицом в колени и заплакала. Сначала со злостью — рыдания вырывались рваными, хриплыми, почти криком.

— Ненавижу... ненавижу... — шептала я сквозь слёзы.

Соседка молча перевернула страницу журнала. Я не заметила, когда злость ушла. Слёзы продолжали течь, уже без сил. Механически. Бесконечно. Лицо мокрое, дыхание сбившееся, но эмоций больше не было. Только пустота и вода. Я сидела так часами. Цветы остались на полу, белые лепестки липли к ступням, когда кто-то проходил мимо. Никто их не убрал. Никто не сказал ни слова. Он всё равно здесь. Даже стены не защищают. Даже расстояние не защищает. Белые розы всегда найдут дорогу. Я снова разрыдалась — уже тихо, беззвучно, так, что казалось, слёзы текут сами, без меня. Ночью больница тонула в тишине. Я всё ещё лежала с красными от слёз глазами. На полу у тумбочки валялись смятые белые розы, пахли слишком сладко, и от этого хотелось задыхаться. Я закрыла глаза только на минуту.
Я почуствовала что задыхаюсь от нехватки воздуха и вышла из комнаты. Коридор. Я иду босиком. Пол мягкий, странный. Опускаю взгляд и замираю: весь пол устлан белыми лепестками. Толстый слой, как снег. С каждой дверью их больше. Они поднимаются выше, до щиколотки, до колен. Коридор светлый, слишком белый. Белые стены, белые двери, белые цветы. Всё растворяется в этом цвете.

— Нет... — шепчу я.

Но из конца коридора раздаётся голос:
— Ты всегда идёшь по ним.

Я поднимаю глаза. Том стоит вдалеке. В руках у него — один-единственный цветок. Белая роза.

— Зачем? — мой голос дрожит. — Зачем снова это?

— Потому что белый — твой цвет, — отвечает он. — Чистый. Нет пятен, нет грязи. Только ты и я.

— Это не чистота, это смерть! — выкрикиваю я. — Ты хоронишь меня этими цветами!

Он улыбается, но не приближается.

— Если бы хотел похоронить, я бы принёс черные. Белый — для живых. Для тех, кто дышит.

Я отступаю, но коридор замыкается. Двери за моей спиной исчезают, остаётся только один путь — вперёд, к нему.
Белые лепестки начинают шуршать. Шевелиться. Я понимаю...это не лепестки. Это руки. Сотни маленьких белых ладоней хватают меня за ноги, за платье, тянут вниз. Я кричу.
Том протягивает мне розу.

— Возьми. И они отпустят.

— Нет! — рвусь я, слёзы жгут лицо. — Никогда!

— Тогда они утащат тебя, — спокойно говорит он. — И ты исчезнешь без следа.

Белые руки поднимаются выше, уже на бёдрах, на животе. Лепестки хлещут по коже, оставляют царапины.

— Хватит! — кричу я. — Хватит!!!

Я резко открываю глаза. Палата. Тишина. Соседка спит.
Но на груди у меня лежит одна белая роза. Совсем свежая. Капля росы блестит на лепестке. Я не закричала. Просто взяла её двумя пальцами и уронила на пол. Потом зажала лицо ладонями и снова заплакала — тихо, беззвучно, пока сердце не превратилось в сплошной узел боли. Он здесь. Даже во сне. Даже в реальности. Он всегда здесь.

Я сидела так до рассвета. Соседка ещё спала, на окне висел мутный свет. Белая роза всё ещё лежала на полу, подсохшая, но не увядшая. Казалось, она жива сама по себе. Выхода нет. Я пыталась терпеть — не вышло. Пыталась бороться — не вышло. Пыталась спрятаться за этими стенами — они тоже его. Всё здесь им пропитано: запах, слова, взгляды. Даже мои сны — его. Даже мои мысли — его. Где бы я ни была, он на шаг впереди. Он видит раньше, чем я успеваю придумать.
Единственное место, куда он не сможет прийти, — это туда, где меня не будет. Смерть. Это моё последнее укрытие. Там он меня не найдёт. Там он не сможет держать меня за руку, диктовать, как дышать, как спать. Там я буду свободна, наконец-то. Да, страшно. Но это единственное честное «нет», которое я могу сказать ему. Лучше я уйду сама, чем позволю ему вытащить меня за ворота, в его город. Там, за стенами, у него ещё больше власти. Там я вообще исчезну. Если я умру здесь, хотя бы стены будут моими свидетелями. Хотя бы это останется моим выбором. Мой взгляд упал на шприц, оставленный после укола на тумбочке. Игла блестела в утреннем свете. Медсестра должна была забрать его ещё вечером, но не забрала. Случайность. Или не случайность?
Я взяла его. Пальцы дрожали, но решимость была холодной. Лучше я сама решу, чем он. Я подошла к окну, присела на подоконник. Сердце билось, но мысли были удивительно ясными. Я подняла рукав и подвела иглу к коже.
И тут услышала голос.

— Не делай этого.

Я вздрогнула, уколола себя слишком резко, но ещё не успела ввести. Обернулась. Том стоял в дверях. Настоящий. В обычной одежде, не в пижаме. Он уже не был пациентом, но был здесь.

— Как?.. — прошептала я. — Ты же... выписан.

— Анджелика — закричал он, но явно не удивился моей попыткой навредить себе — Я сказал, что всегда рядом, — сказал он и подошел ко мне. — Ты не выйдешь отсюда этим путём.

— Пусти! — я прижала иглу к вене. — Я решу сама!

Он подошел еще ближе. Его глаза были ровные, спокойные, будто он уже победил.
— Ты решаешь только одно, когда я успею подойти. Если успею сейчас — ты останешься. Если нет — тогда всё закончится. Но я всегда успеваю, Анджелика.

Он обхватил мою руку, так крепко, что игла выпала и упала на пол. Металл звякнул, тонко, как стекло. Я закричала, ударила его кулаками по груди, ногами по полу, но он не отпускал.

— Пусти! Я не твоя!

— Ошибаешься, — его голос стал жёстким. — Ты моя ровно настолько, насколько я держу тебя живой.

Я выдохнула, силы кончились. Слёзы снова хлынули. Я опустила голову ему на плечо, но не потому что хотела — просто потому что не могла больше держаться.

— Почему ты это делаешь? — прошептала я.

— Потому что ты моя, — ответил он, — а я забочусь о том, что моё.

Он поднял меня с подоконника и уложил обратно на кровать. Иглу подобрал и положил себе в карман.

— Спи, — сказал он. — Я присмотрю.

Я закрыла глаза не в силах сопротивляться и снова утонула в своих мыслях.