Глава 4
Ветер здесь был странным. Не сильным, не порывистым, а каким-то навязчивым, будто он не дул снаружи, а рождался прямо в ушах, внутри головы, и шумел громче, чем следовало. Мужчина шагал по пустой улице, и каждый его шаг отдавался в этом ветре глухим, ватным эхом, словно город прислушивался к нему всеми своими щелями, трещинами, провалами. Он уже успел возненавидеть этот звук – не ветер даже, а то, как тишина Ладаря искажала его, делала неестественным, почти рукотворным.
Тишина здесь действительно давила. Она не была пустой – скорее, заполненной до краёв чем-то, что не имело названия. Вниманием. Ожиданием. Чужим, неотрывным взглядом, который он чувствовал затылком, но ни разу не смог поймать, обернувшись. Дома вдоль улицы стояли с закрытыми ставнями, но ему казалось, что из каждой щели, из-за каждой занавески за ним наблюдают. Не с любопытством, не с враждебностью – с тем особым, тягучим безразличием, которое бывает у очень старых людей, уже переставших чему-либо удивляться.
Он миновал перекрёсток и пошёл дальше, вглубь города. Прохожих почти не встречалось, а те, что попадались, двигались медленно, низко опустив головы, и не поднимали глаз, даже когда он проходил вплотную. Старуха на лавке, которую он заметил ещё утром, всё так же сидела неподвижно, и он готов был поклясться, что за прошедшие часы она не сменила позы. Двое мужчин у заколоченного киоска о чём-то негромко переговаривались, но стоило ему приблизиться, как они замолчали и уставились на него – не в лицо, а куда-то в грудь, в пальто, будто читая там что-то, написанное невидимыми чернилами. Он прошёл мимо, и разговор возобновился – такой же тихий, неразборчивый, как шорох сухих листьев.
«Угрюмый город, — подумал он, перешагивая через лужу, затянутую радужной плёнкой. — Угрюмый и, вероятно, недолгий. Ещё лет десять-пятнадцать, и здесь останутся только старики. Молодые уже, наверное, уезжают – в Кольсель, в Элентософиль, куда-нибудь поближе к морю, к большим зданиям, к жизни, которая хотя бы делает вид, что движется вперёд. А это место сгниёт окончательно, провалится в свои же овраги, и никто не заметит».