III
Последний раз Катя так уставала, когда меняла половицы в доме. Ужин из принесенного скудного набора продуктов был готов, дом убран, постельные принадлежности немцам выданы.
Ноги гудели, и всё тело, каждая его мышца готова была визжать. Усталость ощутилась сильнее, когда Катя впервые за несколько часов смогла присесть. Разница в ощущениях раздалась по её телу текучими волнами.
Немцы с ней не разговаривали, и не сказать, что девушке это нравилось. Сам воздух в доме стал нервознее в сухом молчании.
Спустя пять дней с момента нарушения её одиночества солдатами Катя успела чуть адаптироваться к их присутствию, но жизнь с фашистами под боком перманентно заставляла ощущать напряжение. У них не было распорядка: то на целый день исчезали, то сидели дома сутками, как призраки шепчась, и вовсе затихая в ее присутствии.
Готовить теперь приходилось на всех, но это вошло в привычку так же быстро, как страх. За их стол она больше не садилась. В тот единственный раз гнетущая тишина за обедом обдала её ледяным потом. С тех пор Катя ела либо раньше, либо позже.
Катя была тихой, осторожной, старалась не появляться в горнице, когда солдаты были дома. Она сделалась вовсе незаметной. Удивительно, как человек быстро меняет свои привычки, когда того требует его собственная безопасность.
Катя медленно шагала по широкой улице, глядя на чужую размеренность: соседский паренёк тащил ведра с водой, расплескивая на только-только позеленевшую травку, рядом во дворе кололи дрова. Собаки вяло облаивали скот. А вдалеке слышался смех и гортанные окрики на том самом, противном языке.
Устав от ежедневного молчания, Катю тянуло к живому слову. Она переступила порог Дашиного дома и вдруг дышать стало легче. Без немцев воздух не давил.
Даша встретила ее с чуть печальной улыбкой на загорелом лице.
Девушки знали друг друга если не с детства, то с юношества. Они прошли через первые поцелуи, слёзы, страхи, вместе преодолели все этапы взросления, и это переплело их судьбы невидимыми нитями.
Катя села на прохладный пол между Дашиных ног, та устроилась на кровати и начала вплетать в косу её рыжие пряди. Тёмные кудри подруги падали на лицо, щекоча кожу. Катя терпела, терпела, а затем наконец слегка дёрнула. Даша одним движением закинула волосы за спину и молча продолжила плести.
– Я больше не могу так, – сказала Катя. – Я чужая в собственном доме. Они всё переставляют, двигают, роются... Как будто отобрали последнее, что у меня осталось.