Глава 4. Позолоченная клетка

После той ночи он не смотрел на нее.

Целую неделю Чонгук вел себя так, будто ничего не произошло. Будто она не прижималась спиной к стене его студии, будто ее ногти не оставляли кровавые следы на его плечах, будто он не шептал ее имя в темноту срывающимся голосом.

Он снова стал мистером Чоном. Ледяным, едким, недосягаемым.

Она подавала кофе — он пил, не глядя. Она подавала инструменты — он брал, не касаясь. Она стояла у стены — он проходил мимо, как сквозь пустое место.

И это было хуже, чем его грубость. Хуже, чем оскорбления. Хуже, чем приказы. Потому что в его молчании было что-то, что она не могла вынести — отстраненность, граница, которую он выстроил заново, разрушив ту, единственную, что имела значение.

Она злилась. На него — за это ледяное равнодушие. На себя — за то, что оно задевало. За то, что ловила себя на том, что ищет его взгляд, когда он входит в студию. За то, что задерживалась допоздна в надежде, что сегодня он снова скажет «останься».

Он не говорил.

Она почти привыкла к этой новой реальности — к его спине, которую видела чаще, чем лицо, к его командам, отрывистым и безличным, к тишине, которая стала плотнее, чем прежде.

А потом, в пятницу утром, на ее столе появилась коробочка.

Она пришла на работу, и там, где обычно стояла пустая кружка из-под ее дешевого кофе, лежал прямоугольник из кремовой бумаги, перевязанный тонкой черной лентой. Ни записки. Ни имени. Только коробка, которая стоила больше ее месячной аренды.

Она открыла ее дрожащими пальцами.

Браслет Cartier. Тонкая золотая цепочка с маленьким бриллиантом, который поймал утренний свет и разбил его на сотню осколков. Он лежал на черном бархате, сияющий, холодный, идеальный.

Она смотрела на него, и в груди разрасталось что-то тяжелое, горькое. Не благодарность. Не радость. Что-то, что было похоже на удушье.

Она нашла его в студии. Он стоял у окна, спиной к ней, и в сером свете утра его силуэт казался вырезанным из бетона.

— Что это? — спросила она, и голос прозвучал ровно, хотя внутри все кипело.

— Браслет, — ответил он, не оборачиваясь. — Ты умеешь читать? Или там были иероглифы?

— Я знаю, что это браслет. Я спрашиваю, зачем.

Он повернулся. Его лицо было непроницаемым — та же ледяная маска, та же отстраненность. Но глаза... глаза смотрели на нее так, будто она была холстом, на котором он еще не решил, что писать.