7. Испытание на прочность

Прошло несколько недель после вечера в гостиной. Что-то между ними сдвинулось, как будто тяжёлая дверь приоткрылась, впуская внутрь луч света. Чонгук стал чаще проводить вечера дома, и они проходили не в гнетущем молчании, а в тихой, почти комфортной компании. Он мог работать за ноутбуком в кабинете, а Тэхён — читать на диване неподалёку. Иногда Чонгук задавал ему вопрос о книге, иногда просто смотрел на него, и в его взгляде уже не было ледяной оценки, а что-то более сложное, почти теплое.

Однажды утром Чонгук, просматривая утреннюю почту, оторвал взгляд от планшета.
—Оленёнок, сделай мне кофе, — попросил он, и в его голосе не было приказа, а была лёгкая, почти бытовая просьба.

Тэхён, сидевший напротив и клевавший носом над чаем, встрепенулся. Просьба была простой, обыденной, но она наполнила его странным чувством — он был нужен для чего-то простого, человеческого, а не только для постели или демонстрации на публике.
—Конечно, — кивнул он, поднимаясь.

Он направился на кухню, к огромной кофемашине, которой уже научился пользоваться. Его движения были уверенными, но внутри всё пело от этой маленькой доверенной миссии. Он выбрал любимые зёрна Чонгука, тщательно всё приготовил. Оставалось только налить свежесваренный кофе в чашку.

И тут его взгляд упал на неё. Это была не простая фарфоровая чашка, а массивная, керамическая, ручной работы, с причудливыми трещинками глазури. Чонгук пользовался ею каждый день, иногда его пальцы с почти невесомой нежностью проводили по её шероховатой поверхности. Тэхён слышал, как однажды горничная шепталась, что эту чашку ему много лет назад подарила его бабушка, единственный человек, которого он по-настоящему любил.

Мысль об этом заставила сердце Тэхёна сжаться от странной нежности. Он взял тяжёлую чашку, желая сделать всё идеально. Но чем больше он пытался контролировать дрожь в руках, тем сильнее они дрожали. От напряжения, от осознания важности этого предмета.

И случилось то, чего он боялся больше всего.

Его пальцы сорвались с гладкой поверхности. Чаша с громким, звенящим звуком, который показался Тэхёну оглушительным выстрелом, упала на каменный пол и разбилась вдребезги. Тёмные брызги кофе разлетелись по идеально чистой поверхности, как кровь.

Ужас. Холодный, парализующий, знакомый до тошноты ужас накатил на него лавиной. В ушах зазвенело, мир сузился до осколков на полу. Он стоял, не в силах пошевелиться, ожидая крика, удара, всего того, что следовало за подобными проступками в его прошлой жизни. Он только что разбил не просто чашку. Он разбил память. Он разрушил единственную ниточку, связывающую Чонгука с чем-то светлым. Цену этой потери он не мог даже вообразить.

На шум из кабинета вышел Чонгук. Он остановился в дверном проёме, его взгляд скользнул по луже кофе, по осколкам дорогой сердцу керамики, а затем перешёл на Тэхёна.

Тот был белее мрамора. Слёзы уже текли по его щекам ручьями, но он даже не замечал их. Его тело сжалось в комок, плечи поднялись в ожидании удара, дыхание перехватило.
—Прости… прости… я не… я не хотел… — он залепетал, отступая назад, пока не упёрся спиной в кухонный остров. — Пожалуйста… я сделаю всё что угодно…

Чонгук не сказал ни слова. Он медленно перевёл взгляд с осколков на Тэхёна. И в его глазах не было ярости. Там была… боль. Глубокая, искренняя, человеческая боль. И это было в тысячу раз страшнее.

Он сделал шаг вперёд. Тэхён зажмурился, сжимаясь ещё сильнее.

Но вместо удара он почувствовал, как сильные руки обхватили его. Чонгук притянул его к себе, прижал к своей груди, заглушая его рыдания.
—Тихо, оленёнок, тихо, — его голос прозвучал приглушённо прямо у его уха. — Это просто чашка.

— Но… но она была… твоя бабушка… — всхлипнул Тэхён, уткнувшись лицом в его грудь.

— Вещи не вечны, — тихо сказал Чонгук, его рука медленно гладила спину Тэхёна. — Люди — важнее. Успокойся. Всё в порядке.

Тэхён плакал, не в силах остановиться. Он плакал от страха, от стыда, а потом и от облегчения, которое было таким острым, что причиняло боль. Он ожидал гнева, насилия, а получил… прощение. Понимание. Ту самую человечность, в существовании которой у Чонгука он уже усомнился.

Чонгук не отпускал его, пока рыдания не сменились прерывистыми всхлипами.
—Иди в комнату, прими душ, — мягко сказал он. — Всё кончено.

Тэхён кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и, пошатываясь, побрёл прочь.

Чонгук остался стоять на кухне, глядя на осколки. Боль от потери дорогой вещи была острой и настоящей. Но в этот момент он понял кое-что более важное. Его «оленёнок», его прекрасная, хрупкая собственность, стал для него чем-то бо́льшим. И это «что-то» было куда ценнее любой, даже самой дорогой памяти, заключённой в керамике. Он позвонил горничной.
—Уберите здесь, — сказал он. И после паузы добавил: — И выбросьте всё. Не пытайтесь склеить.