20. Часовой у стекла
Чонгук не ушёл из больницы. Он стал тенью, призраком, застывшим у стеклянной стены реанимации. Часы слились в сутки, а затем и в двое. Он не спал, не ел, отказывался даже от кофе. Его всёпоглощающая ярость, потребность найти и растерзать тех, кто посмел, уступили место единственной, всепоглощающей цели — стоять на страже. Он был часовым, последним бастионом между Тэхёном и безжалостной тенью смерти.
Его друзья приходили по очереди. Намджун тихо и методично уже начал расследование, его глаза были холодны, как сталь. Сокджин приносил еду, которую Чонгук игнорировал, и безмолвно сидел рядом, его обычно весёлое лицо было серьёзным и печальным. Чимин и Юнги появлялись вместе, их молчаливая поддержка была красноречивее любых слов. Хосок, всё ещё не оправившийся от шока и чувства вины, дежурил на другом конце коридора, не решаясь подойти.
— Он сильный, — как-то раз тихо сказал Сокджин, глядя на неподвижную фигуру Тэхёна за стеклом. — Он пережил столько. Он справится и с этим.
Чонгук лишь молча кивнул, не отводя взгляда от ритмично поднимающейся и опускающейся груди Тэхёна под действием аппарата. Каждое движение машины было молитвой.
На вторые сутки врач разрешил ему ненадолго зайти внутрь. Облачившись в стерильный халат, Чонгук шагнул в царство тихих звуков и мигающих мониторов. Он подошёл к кровати, и его сердце сжалось от боли. Вблизи Тэхён казался ещё более хрупким, почти невесомым. Его ресницы лежали тёмными полумесяцами на бледных щеках.
Он осторожно, боясь причинить боль даже в таком состоянии, взял его неповреждённую руку — ту самую, что всего несколько дней назад так властно касалась его в лимузине. Теперь она была холодной и безжизненной.
— Я здесь, оленёнок, — прошептал он, наклоняясь так, чтобы его слова были слышны только ему. — Я с тобой. Ты не один. Я знаю, что там темно и страшно. Но ты должен бороться. Борись ради меня. Вернись ко мне.
Он говорил ему это снова и снова, вкладывая в шёпот всю свою волю, всю свою надежду, всю свою невысказанную любовь, которую осознал лишь сейчас, стоя на краю пропасти.
— Я люблю тебя, — сказал он, наконец произнеся эти слова вслух, не в порыве страсти, а в тишине, полной отчаяния. — Ты слышишь? Я люблю тебя. Поэтому ты должен вернуться.
Он не знал, слышит ли его Тэхён где-то в глубинах медикаментозного сна. Но он должен был верить. Это была единственная нить, связывающая его с рассудком.
На третьи сутки, глубокой ночью, Чонгук, наконец, дрогнул. Измождённый бессонницей и отчаянием, он сидел на стуле в коридоре, уткнувшись лицом в ладони. Волна беспомощности накрыла его с головой. Он, который всегда всё контролировал, был бессилен.
Внезапно он почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу. Он поднял голову. Рядом стоял Намджун. Его лицо было усталым, но собранным.
— Мы нашли их, — тихо сказал Намджун. — Это была месть. От того самого Ли Мён Хо. Он нанял ублюдков, чтобы уничтожить то, что ты, как он считал, у него забрал.
В глазах Чонгука вспыхнул знакомый, ледяной огонь. Ярость вернулась, но на этот раз она была холодной, сфокусированной, смертоносной.
— Где он? — его голос был тихим и опасным.
— Ждёт твоего решения, — ответил Намджун. — Всё готово.
Чонгук снова посмотрел на Тэхёна за стеклом. Его хрупкое, искалеченное тело было ответом на все вопросы. Месть не была просто желанием. Это была необходимость. Очищение. Обещание, данное самому себе, что никто и никогда больше не посмеет причинить боль тому, кто принадлежит ему.
Он медленно поднялся. Его усталость как рукой сняло. Он снова стал Чон Чонгуком — господином жизни и смерти.
— Присмотри за ним, — сказал он Намджуну, бросая последний взгляд на палату реанимации. — Я ненадолго.
Он вышел из больницы в предрассветной мгле. Его фигура, прямая и неумолимая, растворялась в тумане. У него была работа. И он собирался сделать её безупречно. Для своего оленёнка. Для их будущего, которое должно было наступить. Оно должно было.