10

Я никогда не сталкивалась с большей загадкой, чем воспоминания.

Я никогда не понимала, почему они так легко реагируют на запахи, образы и звуки. Я никогда не понимала, как некоторые люди могут потерять их, а некоторые не могут избавиться от них. Я никогда не понимала, как они способны вызывать искреннее счастье и смертельную боль, и означает ли это, что они хорошие или плохие.

Я также не могу решить это прямо сейчас, когда смотрю на высокие стеклянные окна, украшающие Калифорнийский университет в Гастингсе — моё бывшее учебное заведение. 

Одно это зрелище вызывает во мне немедленное беспокойство. Воспоминания об изнурительной учёбе, вынужденных вечеринках, многочасовых слезах и необходимости разобраться в себе возвращаются ко мне быстрее, чем я успеваю осознать.

Конечно, в конце концов я вышла, но не так, как я себе представляла. И уж точно не так, как представляли мои родители. Они думали, что будут сидеть в ряду кресел напротив зрительного зала и наблюдать за мной на сцене. Вместо этого поздно ночью я позвонила им по пьяни, и выпалила, что бросила учебу и не собираюсь возвращаться.

Я попыталась объяснить, что у меня появилась страсть к творческому менеджменту, что организовывать учебные группы, школьные благотворительные акции и мероприятия в кампусе гораздо интереснее, чем заучивать ответы на тесты. Что у меня это хорошо получается, и все считают меня светской львицей, которая поддерживает работу нашего университета. Что я готова начать с нуля, если это означает, что я смогу заниматься этим всю оставшуюся жизнь.

Но у меня не было возможности. Они повесили трубку, несколько дней не отвечали на мои телефонные звонки, пока, наконец, мне не перезвонили с угрозами о том, как трудно было договориться о встрече с деканом, и что это был мой последний шанс и последняя услуга, которую я когда-либо получу от них.

Меня игнорировали еще год, когда я отказалась и от этого.

В следующий раз я получила весточку от родителей, когда умер мой дедушка. Мы вылетели в Китай на похороны Вай Гуна и встретились во время одного неловкого и напряженного перелета. Мама даже не взглянула на меня. Папа был слишком напуган, чтобы сделать что-то еще, кроме как натянуто улыбаться и игнорировать меня, пока мы не приземлились.

Моя семья на родине уже узнала об этом, как только мы приехали. Я могла только представить, сколько они уже успели посплетничать обо мне и моём "американском выборе". Мама решила, что лучшее, что она может сделать, это согласиться с ними, официально назвав меня белой вороной, которая вышла из-под контроля, чтобы меня больше не считали ее виной. Остальное уже было историей.

Я поняла всё это, просто стоя сейчас перед Калифорнийским университетом и наблюдая за проходящими мимо студентами, пока мой разум перескакивает от одного воспоминания к другому. Как я уже сказала, это загадка.

— Так вот оно что, да? — Сойер обнимает меня за плечи, играя с мочкой моего уха. Меня охватывает жар осознания. — Вот с чего всё началось.

И закончилось. В большом огне, в то время как моя мама чуть ли не тыкала в меня пальцем и поджаривала, как зефир.

Напоминание для себя: никогда больше не есть зефир.

Еще одно напоминание: Сойер всё ещё прикасается к тебе, и ты не прекратила это.

Я действую быстро и отталкиваю руку Сойера, но она тут же возвращается, на этот раз в виде его пальца, касающегося мочки моего уха. Я без зазрения совести веду себя как ребенок, если он настаивает на этом, поэтому на этот раз я протягиваю руку поближе к нему и наношу удар прямо по его яйцам. 

— Господи, — хрипит Сойер, согнувшись, словно пытается коснуться носом тротуара. Я похлопываю его по спине и мило улыбаюсь зевакам, которые смотрят на нас широко раскрытыми глазами. — Это действительно было необходимо?

— Я задаю себе этот же вопрос каждые пять минут в твоём присутствии, — говорю я сквозь стиснутые зубы и продолжаю улыбаться, пока студенты кампуса не начинают скучать и не переходят к какому-нибудь другому развлечению.

Сойер выпрямляется, всё ещё тяжело дыша, и стягивает концы куртки, как я полагаю, для защиты. Он многозначительно смотрит на меня.

— Я знаю, что ты сейчас слишком заносчива по каким-то личным причинам, но давай не будем касаться моих священных драгоценностей.

— Драгоценности? — Повторяю я, наполовину убеждённая, что он шутит, наполовину смирившись, потому что в глубине души я знаю, что это не так.

— Священные.

— Священные драгоценности?

— Альтернатива пенису, — с гордостью объясняет он.

— И лучшее, что ты смог придумать, это священные драгоценности?

— Потому что это моя самая ценная вещь. Не отставай, Динь.

Это не может быть настоящим разговором.

— Ты отлично вписываешься, — сообщаю я ему. — Стоишь на одном уровне с парнями из студенческого братства, которые проявляют всю свою индивидуальность, спя с женщинами и стуча банками из-под пива о свои огромные головы ради забавы.

— В университете ты бы меня возненавидела.

— Я и сейчас тебя ненавижу.

— Лгунья.

— Нет. — Я направляюсь к зданию. — Потому что спустя годы я здесь, в месте, куда, как я думала, мне никогда не придется возвращаться, только для того, чтобы спасти твою задницу.

— Ты не обязана этого делать, — напоминает он мне и догоняет двумя длинными шагами. — Это нормально, если ты передумаешь.

Но это не так. Потому что, как только я соглашаюсь что-то сделать, отказаться от этого становится практически невозможно. Это не так просто, как с трудом говорить "нет" другим — это чувство, что у меня нет другого выбора, кроме как выполнить задачу, которую я взяла на себя, иначе это будет означать, что я потерпела неудачу.

Я не могу избавиться от ощущения, что сама загнала себя в ловушку, и у меня нет другого выбора, кроме как оставаться в тупике, даже если это далеко от истины. Конечно, я могу сказать Сойеру, что передумала, и, конечно, он меня не остановит. Но в то же время у меня нет такой возможности. По крайней мере, не в моей голове. А то, что происходит в моей голове, это не то, с чем я всегда могу бороться.

В последний раз я поступала так, когда бросала юридический университет. Я знала, что хочу закончить свой первый семестр. Мне потребовалось три года борьбы с самой собой, чтобы решиться на это, и даже тогда я чувствовала себя физически плохо. Когда все было сказано и сделано, я не могла есть, не могла спать, не могла даже встать с постели. Я то убеждала себя, что совершила ошибку, то убеждала себя, что потерпела бы неудачу, если бы все равно осталась. Потребовались годы, чтобы смириться со своим решением.

Так что, да. Я избегаю выходить из ситуаций, в которые сама попала по какой-то причине. Иногда уйти труднее, чем остаться, и именно отсюда возникает ощущение, что ты в ловушке. Я хочу сказать Сойеру, что нет, я не могу передумать, и, что ж, мне не следовало быть импульсивной и соглашаться, но это не его вина. Я подавляю гнев, поднимающийся во мне, гнев на себя, и направляю его на то, чтобы идти быстрее.

— Всё в порядке, — это всё, что я могу сказать.

Я думаю, что совершила ошибку, но мне слишком тяжело в этом признаться.

— Всё в порядке.

— Динь, все точно в поря...

— Полном, — настаиваю я, прежде чем выпалить, почему мне нужно, чтобы он перестал так говорить и в конечном итоге травмировал меня. Психическое здоровье имеет забавную особенность: внешне оно выглядит таким же сумасшедшим, каким кажется внутри. 

— Давай просто разберемся с этим.

— Напомни мне еще раз, почему мы должны были проделать весь этот путь ради этого?

— Ты попросил меня о помощи, так что мы сделаем это по-моему.

Мы подходим ко входу в библиотеку, и Сойер протягивает руку, открывая передо мной дверь. Я сразу же ощущаю запах книг, и не могу понять, то ли я предаюсь воспоминаниям, то ли борюсь с тошнотой. Вероятно, это забавная смесь того и другого.

— Нам можно здесь находиться? — Шепчет Сойер у меня за спиной.

В аудитории царит мертвая тишина, студенты занимаются за столами, на полу и компьютерах. Сейчас сезон промежуточных экзаменов, и я ни капельки по нему не скучаю. Как бы ни было тяжело быть взрослой, я определенно предпочитаю это учебе и выполнению заданий. Я рада что те годы остались позади, особенно если учесть, что я выросла в гипер-академической семье, где постоянно ожидали, что я буду лучшей ученицей с лучшими оценками и лучшими рекомендациями. Это было невыносимо.

— Всё в порядке, — шепчу я в ответ, проходя мимо бесконечного ряда полок, пока не нахожу пустой угол в самом конце. Я направляюсь туда, Сойер следует моему примеру. 

— Они редко проверяют документы, если только это не по выходным или вечером.

— А что, если мы всё ещё будем здесь, когда наступит вечер?

— У меня есть электронное письмо от декана, которое я могу показать.

Я вешаю на плечо стула сумку и куртку, чтобы занять наше место, и возвращаюсь к полкам в поисках книг, которые мне понадобятся для заметок. Я не спала всю ночь, изучая, какая информация нам понадобится и где ее найти. Это безумный план, и я уверена, что он вызовет у меня недоумение, но это не значит, что я не буду относиться к нему серьезно. Для меня это означает, что для начала нужно провести исследования, составить списки и заметки.

— Декан знает, кто ты? — С любопытством спрашивает Сойер.

— Декан знает, кто мои родители, — поправляю я. — Они каждый год жертвуют деньги университету.

— Да ладно!

Я смотрю на него, когда улавливаю смех в его голосе. 

— Ты тайно богата.

Я решительно качаю головой.

— Нет. Это деньги моих родителей, а не мои. Я отказалась от всего этого, когда решила бросить карьеру юриста. Эти деньги обусловлены, и я не хочу иметь с ними ничего общего.

— Как скажешь, богатая девочка.

Я прекращаю просмотр и свирепо смотрю на него.

— Кто бы говорил, мистер семейное наследство.

— Это все для моей сестры.

— Как скажешь, богатый мальчик.

— Видишь? — Он ставит локоть на полку рядом с собой и подпирает голову кулаком. — У нас очень много общего.

— А именно?

— Мы оба самые богатые бедняки, которых кто-либо когда-либо встречал.

Я ненавижу, когда у меня дёргаются губы. 

— Ну, когда ты так говоришь.

Он тоже смеётся, прежде чем затихнуть. Краем глаза я вижу, как он смотрит на меня, и мне становится труднее сосредоточиться на книгах, лежащих передо мной. Я боюсь, что он заметит, что я его замечаю.

Только когда я увидела в Интернете, что ваши глаза заметно смещаются, когда вы смотрите боковым зрением, и другие могут определить, в какую сторону вы смотрите, я поняла это сама. Если это правда, то я уверена, что многим незнакомым людям я показалась любопытной и извращенной. Я, конечно, не собираюсь выглядеть так в глазах Сойера.

Я протягиваю ему пару книг, чтобы он подержал их для меня, и быстро поднимаю взгляд. Он все еще смотрит на меня.

— Что? — Бормочу я и снова отвожу взгляд.

Я сжимаю ноготь на среднем пальце и дергаю его. Звук, который он издает, это единственный звук, который можно услышать в библиотеке.

— Почему? — Наконец, он спрашивает тихим голосом.

Это звучит зловеще.

—Что?

— Почему ты мне помогаешь? Я знаю тебя, Динь, и ты ни за что не согласилась бы на что-то подобное.

— Тогда почему ты попросил?

— Потому что никто в моей жизни не знает об этом, и я подумал, что, когда я, наконец, расскажу кому-нибудь, они расскажут мне все заново. Покажут, насколько это безумно, и, возможно, надерут мне задницу, чтобы я нашел выход.

— Мы ищем выход.

— Но не так. Почему ты согласилась, Динь?

Черт. С чего это ему понадобилось так философствовать? У меня есть ответ, и я ещё не признавалась в этом даже самой себе, но то, как Сойер смотрит на меня, словно ему нужно знать, потому что это все, что у него есть, заставляет меня произнести эти слова ещё до того, как я осознаю, что говорю.

— Ты застрял, — шепчу я, обращаясь скорее к книгам, чем к нему.

Я просматриваю их корешки, ничего толком не видя, но и не уверена, что смогу встретиться взглядом с Сойером прямо сейчас.

— Ты попал в ловушку того, частью чего никогда не хотел быть, и ты застрял. Ты должен выбраться, так или иначе, и никто не будет на твоей стороне. Я...я знаю, каково это, Сойер. Я бы никому такого не пожелала.

— И ты решила заманить себя в ловушку? Тебе не нравится, когда тебя загоняют в угол, Динь. Иногда это заставляет тебя чувствовать, что наступил конец света.

Я вздрагиваю. Разве это не точная информация? Как забавно, что ее бросают мне в лицо. Я отлично провожу время.

— Как ты...

— Я внимательно слушаю, — мягко напоминает он мне. — И сейчас я наблюдаю за тобой, и это быстро становится для тебя чем-то особенным, не так ли?

Я качаю головой. Не знаю, для кого это лучше - для него или для меня.

— Нет. Я справлюсь с этим. Я та, кто согласилась.

— Ты можешь отка...

— Я знаю, — перебиваю я. — Но я не буду, так что давай оставим все как есть.

Он тяжело вздыхает. Я знаю, что я упрямая. Я знаю, что это, должно быть, раздражает его. Но он этого не говорит. Вместо этого он говорит другое.

— Я знаю, что мы не ее поклонники, но в тебе определенно есть что-то от Мэй Дэвис.

— Возьми свои слова обратно, — выговариваю я со всей серьёзностью.

— Это правда. — Следующее, что я ощущаю, - это робкое тепло, мягкое прикосновение, и он убирает прядь упавших волос мне за ухо. У меня перехватывает дыхание, но Сойер так же быстро убирает руку. — И удивительно, как ты пережила это, детка.

Сладкие прикосновения. Сладкие слова. Харпер в истерике. Я сжимаю губы, чтобы не слишком изящно сдержать маниакальный смех, потому что, черт возьми, что именно сейчас происходит?

— Удивительно, как ты переживал свою жену. — Слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю их остановить. — Или как ты переживаешь её. Настоящее время. Я предполагаю, что вы всё ещё общаетесь. А может, и нет, я не знаю. Знаешь что? Это не моё дело. Забудь, что я говорила.

О Боже. Единственный способ пережить мой позор - это если эти книжные полки упадут на меня и размозжат мне череп, так что я навсегда потеряю память о том, что только что произошло.

Сойер хихикает, но я не могу на это смотреть. Я хватаю несколько книг, которые нам не нужны, и сую их ему в руки, направляясь прочь и надеясь, что этого достаточно, чтобы подтолкнуть его, он упадёт и тоже потеряет память.

— Ты можешь задавать вопросы, Динь, — он следует за мной. — Ты заслуживаешь знать хоть что-нибудь о том, во что я тебя втянул.

— Нет. — Я ускоряю шаг, замечая угол, который я зарезервировала для нас. — Я в порядке. Мне всё равно.

Очень убедительно. Кто-нибудь, дайте мне лопату, раз уж мне так хочется вырыть себе могилу. Я также была бы рада, если бы меня стукнули ею по голове.

— Без коммуникаций нельзя, — все равно отвечает он. Я делаю вид, что не слышу его, сажусь рядом со своей сумкой, открываю её и роюсь в поисках чего-то определенного.

— Я подал ей документы на развод через месяц после свадьбы, и она растерялась. Переспала с целой толпой мужчин, потому что думала, что я почувствую, что упускаю её и начну ревновать. Я заморозил все свои кредитные карты, и она пригрозила подать на меня в суд. Ей хватило одного взгляда на моё лицо, чтобы понять, как сильно это меня напугало. Затем она поставила мне ультиматум: либо я отдам ей свои сбережения, чтобы избавиться от неё, либо останусь в браке "только по контракту", чтобы она могла пользоваться моими деньгами и никогда больше меня не беспокоить. С тех пор прошло два с половиной года молчания.

Хорошо. Больше нет смысла притворяться, что мне это неинтересно. Моя челюсть удобно лежит на коленях, когда я смотрю на Сойера и жду развязки, потому что все, что он только что сказал, неправда.

— Это правда, — кивает он, читая мои мысли. — Клянусь честью Сойера.

— Это честь скаута, — рассеянно поправляю я, хотя всё ещё в ужасе.

— Кто, черт возьми, такой Скаут? Я отдаю тебе свою честь.

Я решаю сменить тему, потому что у меня явно есть более неотложные дела.

— Позволь мне прояснить ситуацию, — я поворачиваюсь к нему, чтобы уделить ему всё своё внимание. — Она украла у тебя деньги, изменила тебе, угрожала заставить тебя сделать то, чего ты пытаешься избежать, и продолжает жить своей маленькой веселой жизнью?

— А еще она заразила меня венерическим заболеванием, — добавляет он, и у меня ещё больше отвисает челюсть. — После того, как переспала со всеми мужчинами. Я не знал, что она этим занималась, и однажды она пришла домой с подарками для меня, вела себя мило, извинялась и говорила, что хочет, чтобы у нас все получилось. Мне стало не по себе, и я поверил ей, и мы переспали. Я узнал об этом после визита к врачу. Когда я вернулся домой и столкнулся с ней лицом к лицу, она обвинила меня в том, что я назвал ее шлюхой, и сказала, что именно поэтому она спала с несколькими мужчинами.

И я думала, что моя жизнь плохая.

— Это...Я имею в виду...— Я пытаюсь придумать что-нибудь, но что на это можно сказать? Это как мыльная опера на крэке, только еще хуже, потому что это происходит на самом деле.

— Да. — Он садится, прислонившись спиной к стене, и я, как и он, устраиваюсь поудобнее. — Я, наверное, мог бы сделать больше. Я упорно боролся за то, чтобы избавиться от нее. Но последние несколько лет были такими утомительными, что я просто...сдался. Я сказал себе, что могу жить своей жизнью, пока она мне активно не мешает.

— Что заставило тебя изменить своё мнение?

Он бросает на меня такой короткий взгляд, что я даже не успеваю понять, для чего он был нужен, прежде чем он отводит взгляд.

— Я понял, что не смогу делать то, что хочу, с теми людьми, которых хочу, если позволю этому сдерживать меня.

Я киваю, как будто понимаю, о чём он говорит.

— Что ж, мы с этим разберёмся. А потом у тебя будет шанс делать всё, что тебе заблагорассудится.

Он смеётся, как будто это что-то смешное. 

— Поверь мне, Динь. Таков и был план.

Оооокей. У меня такое чувство, что за этим кроется какой-то скрытый смысл, но кто я такая, чтобы совать нос в чужие дела?

Звук хихиканья привлекает моё внимание. Сойер тоже это слышит. Мы оба оборачиваемся, чтобы посмотреть, откуда он доносится. Я тут же замечаю двух девушек, которые сидят за круглым столиком неподалеку и смотрят на нас через плечо. Не нужно быть гением, чтобы понять, что они без ума от Сойера. Не то чтобы они пытались это скрыть.

— У тебя есть поклонницы, — я подталкиваю его локтем.

Я их не виню. Как бы я ни старалась не думать об этом, Сойер - один из самых привлекательных мужчин, которых я когда-либо видела. В нём есть что-то от симпатичного мальчика, черты лица настолько резкие и симметричные, что это почти несправедливо. Высокий и широкоплечий, с густыми каштановыми волосами, безумно зелёными глазами, самой идеальной улыбкой в мире...Я ненавижу его. Я ненавижу, когда мужчины красивее меня, и я не боюсь это признать.

— Они дети. — Он больше не удостаивает их взглядом и открывает книгу из стопки. — Мне плевать.

Его слова заставляют меня нахмуриться. Это было не совсем по-сойерски с его стороны. Я ожидала чего-то вроде: "Конечно, у меня есть поклонницы, Динь. Ты видела меня?"

— Ты в порядке? — Я чувствую необходимость спросить.

Я не всегда это говорю, но я поклонница юмора Сойера. Он обладает такой уверенностью в себе, которая очаровательна, а не дерзка.

— Да, — ровно отвечает он, не поднимая глаз. — Нам пора за работу.

Хм.

Что, чёрт возьми, произошло? Секунду назад все было прекрасно. Даже весело. За прошедшую неделю я узнала о Сойере больше, чем за последние два года, и это был не самый худший опыт. На самом деле, это было даже неплохо. 

Я оглядываюсь на девушек и наблюдаю, как они перешептываются друг с другом, становясь все более оживлёнными. Они тянут друг к другу телефон и явно борются за обладание. Я придвигаюсь ближе. Я что-то пропустила?

— Они пытаются тебя сфотографировать? — Спрашиваю я, пытаясь осмыслить то, что вижу. Сойер по-прежнему сосредоточен на книге. — Если тебе неудобно, мы можем что-нибудь сказать.

— Оставь это, Динь.

— Я серьезно. Я знаю, что фотографировать незнакомцев стало нормой в наше время, но это не значит, что это правильно.

— Динь...

— Это явно беспокоит тебя. Я могу...

— Просто оставь это, — хмурится он, закрывая книгу так громко, что я подпрыгиваю от неожиданности.— Если мне понадобится помощь, я попрошу. Возможно, тебе будет тяжело, но не мне.

Оу.

Моё сердце замирает.

У меня не хватает слов, когда он встаёт и направляется к полкам дальше, подальше от меня и девочек. После секундного ошеломленного молчания я облизываю губы, стыд заставляет меня опустить голову, пока все, что я могу делать, это смотреть на ковер.

Он прав. Мне трудно просить о помощи так. Мне не нужно было давить на него, потому что он бы сам сказал мне, если бы захотел.

Но нужно ли было ему так на меня огрызаться? Должен ли он был признать, что видит все мои недостатки и думает, что я такая же сломленная, испорченная, как и все остальные? Что он тоже сомневается во мне?

Мне больно осознавать, что мои родители думают обо мне таким образом. Я просто не ожидала, что мне будет больно узнать, что Сойер так обо мне думает.

Я чувствую знакомое покалывание от неприятного жара, беспокойство, из-за которого мне хочется выползти из собственной кожи, даже зная, что я не могу этого сделать. Это снова накатывает на меня — то чувство, когда тебя загоняют в ловушку вещи, которые тебя беспокоят, расстраивают. Это чувство удушья, потому что ты не можешь вернуть назад то, что только что произошло, и не можешь контролировать то, что происходит с тобой сейчас. Это чувство, когда хочется оказаться где угодно, только не здесь.

Так что я ухожу. Я в спешке хватаю свои вещи, потому что моё зрение начинает затуманиваться, потому что дыхание стало неровным, потому что грудь сдавлена и болит, потому что у меня всё чешется, и я хочу оказаться не в своём собственном теле, но это невозможно, так что, по крайней мере, я могу быть уверена, что меня здесь нет.

Я наклоняю голову и двигаюсь быстрыми шагами, даже не уверенная, видит меня Сойер или нет. Мне все равно. Меня волнует только то, когда я выхожу на улицу, когда порыв холодного воздуха проникает прямо в мои легкие, как будто я дышу в первый раз, и я задыхаюсь, когда иду так быстро, как только могу. Я добегаю до конца кампуса, прежде чем ноги подводят меня, и я падаю на скамейку на автобусной остановке.

Перед глазами у меня разбегаются точки, и я напрягаюсь сильнее, потому что просто хочу увидеть, что передо мной, но не могу. Моя голова кажется слишком тяжелой на плечах, поэтому я опускаю её между колен, роняю и прислушиваюсь к разговору снаружи сквозь затыкающиеся уши.

Мои глаза начинает жечь, но я провожу черту. Я не буду плакать. Не из-за его слов и уж точно не из-за него. Возможно, я сделала что-то, что заставило его отвернуться от меня, но я знаю, что не заслуживала, чтобы со мной так разговаривали. То, что он сказал мне правду, ещё не значит, что я такая. 

Сквозь туман в голове до меня доносится скрежет подъезжающего автобуса. На нетвердых ногах мне удаётся забраться в автобус до того, как двери закрываются, и я плюхаюсь на ближайшее ко мне свободное место. У меня перехватывает горло, когда я вспоминаю поездку сюда. Как я была взволнована поездкой и тем, что снова чувствую себя взрослой — пусть даже на мгновение. Как я призналась в этом Сойеру, который улыбнулся мне, назвал меня милой и рассмеялся, когда я нахмурилась в ответ.

Это было тогда. А это сейчас. И прямо сейчас я еду домой одна.