ИГРА В МЕРТВЫЕ

— Не шевелись. Не дыши. Пошевелишься — умрёшь, — его голос прозвучал прямо у самой двери, низкий и абсолютно безразличный, будто он запирал не меня, а ненужную вещь на время уборки.

Потом щелчок замка. И тишина. Вернее, не тишина — снаружи гремели взрывы, слышались крики, дикий треск автоматов и глухие удары тел о землю. Но здесь, в этой консервной банке, я слышала только стук собственного сердца. Оно билось где-то в горле, бешено и беспомощно. Он спрятал меня. Лука Вольте, холодный демон, который буквально минуту назад клялся, что я буду для него мертва, спрятал меня, как ценность. Или как улику, которую нельзя повредить, пока она не послужит своему предназначению.

Я прижалась лбом к прохладной деревянной стенке, пытаясь выровнять дыхание. В носу щипало от пыли и чужого запаха — его запаха. Дерево, холодный металл и что-то резкое, мужское. Весь его мир пах угрозой. Я ненавидела этот запах. Ненавидела тесноту, которая напоминала подвал. Ненавидела себя за то, что дрожала, за то, что в глазах стояли предательские слёзы ярости и... облегчения? Нет. Не его. Не его забота. Это просто инстинкт хищника, не желающего терять свою добычу.

Выстрелы стихли так же внезапно, как начались. Наступила звенящая, давящая тишина, куда более страшная. Потом шаги. Тяжёлые, уверенные. Ключ щёлкнул в замке, дверь распахнулась, и свет из комнаты ударил по глазам.

Он стоял передо мной, невыносимо большой, заслоняя собой всё. На его идеальном пиджаке была пыль, а в ледяных глазах — буря, которую он сдерживал с почти нечеловеческим усилием. Без слов, железной хваткой он вытащил меня из шкафа и поволок за собой по коридорам. Его пальцы жгли кожу сквозь ткань платья.

Я ничего не говорила. Какие могут быть слова после «ты для меня будешь мертва»? После выстрелов? После этого шкафа? Меня трясло от отчаяния и дикой, нерастраченной злости. Он втолкнул меня в незнакомую комнату — его логово. Суровое, минималистичное, как тюремная камера для короля.

И тогда он обернулся. И всё, что копилось в нём — злость на нападение, на ложь, на моё существование, на тот свой собственный, непроизвольный жест, — вырвалось наружу.

— Ты солгала, — сказал он, и каждый слог был как пощечина. — Ты публично приковала себя ко мне ложной клятвой.

Моя собственная ярость, наконец, прорвалась сквозь ледняк страха. — Ты сделал меня рабыней! Ты отнял у меня всё! Что ещё ты можешь отнять, Лука?

Он приблизился, заставляя отступать, пока моя спина не упёрлась в холодную стену. Его дыхание смешалось с моим.