XXIII

Самолет был идеальным саркофагом, запечатывающим ее в момент между прошлым, которое только что пытались вскрыть, и будущим, которое теперь казалось зыбким и непредсказуемым. Глухой, монотонный гул двигателей заглушал внутренний шум, но не мог заглушить его полностью. Безупречный интерьер, отделанный кожей и деревом, пахший стерильным воздухом и деньгами, был таким же ненастоящим, как и воссозданный кабинет в Гималаях. Все было бутафорией. Застывшей во времени декорацией.

Рита сидела у иллюминатора, формально глядя на бескрайнее море облаков, расстилавшееся под ними, ослепительно белое под палящим солнцем. Но она не видела ни облаков, ни солнца. Перед ее внутренним взором стояли две картинки, наложенные друг на друга, как два слайда в проекторе. Первая — холодное дуло ее «Glock'а», упирающееся в безупречно гладкую кожу лба Руслана Аршавина. Вторая — его пальцы, медленно, почти с благоговением, тянущиеся к ее лицу.

И между этими двумя картинками — миг. Мимолетное, почти невесомое прикосновение. Не к лицу. К тыльной стороне ее ладони. К той самой, что сжимала рукоять пистолета.

На ее лице, обрамленном стеклом иллюминатора, не было ни следа недавней бури. Ни тени волнения, ни отголоска ярости. Только привычная, отполированная до блеска маска безразличия Катерины Вос. Эта маска была ее второй кожей, ее доспехами, ее крепостью. Но сегодня под доспехами что-то шевелилось. Что-то чужое и тревожное.

Она сжала кулак, потом медленно разжала его, глядя на свои длинные, сильные пальцы, на тонкие, белые шрамы на костяшках. Прикосновение горело. Не как ожог, а как клеймо. Словно он оставил на ней невидимую метку, химический след, который она не могла стереть. Оно было в тысячу раз хуже, чем дуло пистолета у его виска. Хуже любой словесной угрозы или демонстрации силы.

В этом прикосновении была какая-то чудовищная, извращенная нежность. Не желание обладать, а нечто более глубокое и пугающее — желание понять. Ощутить текстуру ее кожи, температуру ее крови, скрытую под слоями брони. И самое ужасное, самое невыносимое — ее тело откликнулось. Не дрожью страха или отвращения, а коротким, ядовитым разрядом чего-то древнего и животного. Всплеском адреналина, который был не только предвестником опасности, но и... признанием. Признанием силы, исходившей от него. Признанием того, что его голод, его маниакальная, всепоглощающая одержимость нашли в ней какой-то темный, глубоко запрятанный отклик.