XXII
Тьма за Вратами была не просто отсутствием света. Она была плотной, почти осязаемой субстанцией, жидкой и вязкой, как деготь. Она обволакивала Риту с головой, давила на грудную клетку, высасывала тепло, заставляя ее делать короткие, прерывистые вдохи. Каждый шаг вперед давался с усилием, будто она шла против сильного течения по пояс в воде. Воздух был спертым, пахнущим сырым камнем, вековой пылью и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным запахом тления, как в склепе, вскрытом спустя десятилетия.
Она шла, вытянув вперед руки, ее пальцы скользили по шероховатой, влажной поверхности стен. Камень был холодным, почти ледяным. В ушах стоял гул абсолютной тишины, нарушаемый лишь собственным учащенным сердцебиением. Она насчитала двести семь шагов, прежде чем впереди забрезжил свет. Неясный, мерцающий, но это был не слепящий провал арки позади. Это был теплый, оранжевый отсвет.
С каждым шагом свет становился ярче, и контуры коридора проступали из мрака. И чем четче они становились, тем сильнее сжималось ее сердце. Она узнавала каждый выщербленный кирпич, каждую трещину в штукатурке, каждое пятно плесени в форме причудливого континента у самого пола. Это был коридор. Тот самый. Детский дом №3 в Уральске. Не похожий. Точная копия. Воссозданный с музейной, пугающей дотошностью.
По стенам, в железных кованых держателях, горели керосиновые лампы. Их трепещущий свет отбрасывал на стены длинные, пляшущие тени. Воздух здесь пах иначе — не тлением, а дешевым мылом, щами, вечной пылью и страхом. Знакомым, вкопанным в подкорку страхом.
Ее ноги, казалось, сами несли ее вперед по скрипящим половицам. Она прошла мимо дверей. Из-за одной доносились приглушенные всхлипывания. Из-за другой — резкий, визгливый женский голос: «Я сказала, не сопливить! Получил — терпи!» Из третьей — приглушенные удары и сдавленный стон. Она шла, не поворачивая головы, глядя прямо перед собой, в конец коридора, где была та самая дверь. Дверь в кабинет заведующей. Марии Петровны. Женщины с лицом заплывшего от водки борца и глазами, в которых не было ничего, кроме ледяного равнодушия.
Дверь была приоткрыта. Щель была тонкой, как лезвие бритвы. Из-за нее лился тот же оранжевый свет.
Она толкнула дверь. Та отворилась беззвучно, на хорошо смазанных петлях.
Кабинет. Тот самый. Затхлый ковер на полу, массивный, потертый стол, за ним — стул с высокой спинкой. На столе — чернильница, перо, стопка пожелтевших бумаг. И человек. Но это была не Мария Петровна.