XIV

Стажировка подходила к концу. Полгода пролетели как один миг — тот самый миг, когда ты стоишь на краю обрыва, смотришь в пропасть и не веришь, что это уже всё. Я почти решила, что останусь. Что подам документы в университет, что найду способ, что выпрошу у судьбы ещё немного времени. Мы говорили об этом с Кертом — осторожно, шёпотом, будто боясь спугнуть это хрупкое будущее, которое рисовали перед собой. С планами, с надеждой, с той особенной лёгкостью, которая бывает только у людей, ещё не знающих, что завтра не наступит.

А за неделю до отъезда мне позвонил папа.

Точнее, говорила со мной Вера.

Она была в истерике — рыдала так, что слова пробивались сквозь всхлипы с трудом, рвались, захлёбывались, тонули в этом бездонном женском горе. Я сначала не понимала. Думала, что-то с ней, с их отношениями, с той жизнью, которую он построил без нас. А потом она сказала.

Отец умер.

Мы все знаем о войне в России. О том, что она подкосила многих, что воздух там стал другим — тяжёлым, пропитанным горем, как земля после дождя. Что люди уходят, и никто не может этого остановить. Но когда это касается тебя — ты не веришь. Не можешь. В голове включается защита, и мир сужается до одной-единственной мысли: «Этого не может быть».

Мы же не виделись сколько? Почти год. Я обещала ему приехать. Обещала, что после стажировки обязательно прилечу, что мы посидим, поговорим, что я расскажу ему про Германию, про горы, про то, как тут красиво зимой. Что мы, наконец, скажем друг другу всё, что не сказали за эти годы.

Я не успела.

После того, как он не приехал в аэропорт, я обиделась. Дура. Обиделась на него за то, что выбрал Веру. Общалась с ним прохладно, коротко, сухо — как с чужим, как с тем, кого хочется наказать за то, что он есть, но не так, как надо. Звонки становились всё реже, разговоры — короче. Я злилась, копила обиду, хотя внутри, глубоко, всё равно любила. Любила так, как умеют любить только обиженные дети — безусловно, но с закрытым сердцем.

Я даже не успела сказать, как сильно я его люблю.

Когда Вера сказала эти слова, мир ушёл из-под ног. Буквально. Пол провалился, стены растворились, и я осталась в какой-то чёрной пустоте, где не было ни времени, ни пространства, ни смысла. Я сидела на кровати в своей комнате у фрау Мюллер, смотрела в одну точку и не чувствовала ничего. Пустота. Абсолютная, звенящая пустота, которая была громче любого крика.