IV

Этот день начался с кома в горле и дрожащих рук на коленях. С разговора, который мог разбить всё, что ещё держалось между нами. С отцовского «нет», прозвучавшего как приговор, и моего «это моя жизнь», брошенного в ответ, как вызов.

А закончился он легкостью. Невероятной, всепоглощающей, пьянящей легкостью, от которой кружилась голова сильнее, чем от свежего ветра в полях.

У конного клуба нас уже ждали. Лиза — высокая, статная, с вечно рассыпанными по плечам русыми волосами и глазами, в которых плясали чертики. И Аля. Моя Аля. Сестра, которая приехала под предлогом, что мы давно не виделись, — и это было чистой правдой. Мы обнялись так, будто нас разлучали годы, а не недели. Она пахла домом, детством и чем-то родным, отчего защипало в носу.

— Ну что, казачка, — Аля чмокнула меня в макушку (она всегда так делала, потому что была выше на полголовы), — готова вспомнить, как держаться в седле?

Я была готова. Более чем.

Вороной ждал меня в стойле — крупный, с лоснящейся шерстью и умными глазами, в которых отражалось небо. Грива его развивалась на ветру, когда мы вылетели из открытых ворот ангара на простор. В этот раз никто не загонял нас в манеж — мы скакали по полю, вдоль реки, мимо кудрявых ив и высоченных сосен, тянущихся к солнцу.

Ветер бил в лицо, выдувал из головы все тревоги, все сомнения, все «что если». Были только я, конь подо мной и бесконечная зелень, сливающаяся с горизонтом. Копыта выбивали дробь по земле, и сердце отбивало в такт — быстро, радостно, свободно. В этот момент я была ничьей. Не папиной, не маминой, не чьей-то ещё. Просто своей. Просто летящей.

Отец снял баню. Не просто баню — маленький деревянный рай на берегу реки, с террасой, нависающей над водой, и запахом свежего сруба. Пока мы с Алей возились с лошадьми, он разжигал огонь, и скоро от трубы потянулся лёгкий дымок, смешиваясь с ароматом трав и речной свежести.

А потом мы сидели на террасе, закутавшись в пледы (вечер у реки даже летом бывает прохладным), и пили чай из пузатых кружек. Напряжение, которое утром душило меня в машине, рассосалось само собой — может, впиталось в прогретые доски, может, улетело с дымом, а может, просто растворилось в смехе, который мы не сдерживали.