14

Я смотрел в окно и пытался определить, где мы едем. Лишь бы не думать о его словах. Мы точно въехали в пригород Мюнхена, но этот район был мне не знаком. Мимо проносились дома с рождественскими украшениями на фасадах и спешащие с тяжёлыми сумками или ёлками горожане. Миша остановился на красный сигнал светофора, и я успел прочитать на рекламном щите пожелание от мэра Райтера: "Желаю вам счастья и радости на всю зиму".

Счастья? Для меня его не существовало. Ни на Рождество, ни в любое другое время года. В памяти начали всплывать частые походы с родителями в церковь. Католиком я был так себе и ходил в лоно церкви исключительно под давлением мамы и бабушки. Помню только один раз, когда я чем-то проникся, увидев нового молодого священника, который почему-то решил провести мессу Богоматери в церкви Хейлиггейсткирхе на латыни. Почему ему пришло в голову использовать именно старую форму богослужения, с её нюансами, осталось для меня тайной. Но я прекрасно помнил, как, будучи подростком, рассматривал губы слишком молодого и красивого священника, ловя каждое слово, произнесённое ими на этом мёртвом языке. А в этом году Рождество для меня наступало медленно и нерешительно, на грани долбаного бедствия.

Наконец, машина замедлила ход около въездной арки и, проехав её, остановилась перед небольшим крыльцом у красивых деревянных дверей. Стены небольшого аккуратного двухэтажного дома были из светло-бежевого камня, под окнами росли вечнозелёные деревья.

Ноги не слушались. Я почти вывалился из машины. Мне не хотелось никуда идти. Мне не хотелось идти в его дом, потому что не хотелось начинать эту новую жизнь. Миша открыл входную дверь и стоял на пороге, пристально следя за мной, и тогда до меня дошло, что первый шаг придётся сделать мне. Пока он сверлил меня взглядом, я медленно огляделся на безупречно ухоженную территорию, укрытую снегом, которая простиралась вокруг. Неброская роскошь - именно эта мысль первой пришла мне на ум. Результат преступных злодеяний. Перешагнув порог, я ступил в тёмный холл с деревянным паркетом, и меня встретил тёплый воздух отопления, слабый запах цитрусовых и мёртвая тишина.

- Давай проходи, - сказал Миша и включил свет.

Он говорил мягко, однако в тоне его голоса всё равно ощущался приказ. Приказ, который нельзя ослушаться.

Моим глазам предстала очень дорогая обстановка в стиле брутализм. Это было так необычно, так чертовски ужасно, что я открыл рот. Не думал, что может быть что-то хуже дизайнерского бесцветно-белого дома Тима, оборудованного бесчисленными новомодными приспособлениями, назначения половины которых я даже не знал и не умел ими пользоваться.

Гостиная представляла собой просторное помещение в чёрно-серой гамме. Кожаная мягкая мебель и херова туча стеллажей до потолка, заполненных книгами. Металл, бетон и стекло. Ни одного цветного пятнышка. Ни одного растения. Всё вокруг выглядело идеально и мрачно. Я должен был признать, что противопоставление гламуру было отменным - дизайнер знал своё дело.

- Холодильник пустой, сейчас мы закажем что-нибудь.

Я отвлёкся от своих размышлений и вновь посмотрел на Мишу.

- Я не голоден.

Однако в этот момент у меня громко заурчало в животе, и мне оставалось только надеяться, что Миша не слышал. Обстановка уже начинала тяготить.

- Тебе не нравится?

Не желая выглядеть, как тот, кто хочет вернуться в дом с крысами, я неопределённо пожал плечами.

- Где моя комната?

- Наверху, вторая дверь налево. Ванная рядом. После того как ты примешь горячий душ, я осмотрю твои раны на руках.

Я не собирался с ним спорить. Глупо вообще сопротивляться перспективе встать под горячий душ, поесть и лечь в чистую постель.

- Ладно, - буркнул я.

- Кристиан, - усмехнулся Миша.

- Что?

- Я не фанат Ле Корбюзье. Этот дом я купил уже таким.

- Фанат кого?

Миша как-то снисходительно улыбнулся.

- Ты всё переделаешь так, как захочешь.

Моё сердце радостно подпрыгнуло. Я сжал перила рукой, борясь с сильным желанием как можно скорее подняться наверх и одновременно испытывая смущение, что не сумел скрыть свою радость.

- Угу, - кивнул я, не зная, что ещё сказать.

Миша снял куртку, подошёл к стеклянному столику и бросил на него сигареты, потом обогнул его и приблизился к большому чёрному комоду. Открыв первый ящик, он вытащил оттуда ключи и развернулся ко мне. "Уверенный и спокойный", - подумал я, наблюдая за всеми этими манёврами. Он пугал меня. И всё же привлекал. Его мужественная челюсть и пальцы, покрытые татуировками - замысловатыми буквами, которые были русскими и слишком маленькими для меня, чтобы прочитать. Обесцвеченные волосы, так подходящие к его бледной коже и голубым глазам.

- Это очень важно. Фактически обязательно, чтобы ты сделал всё по своему вкусу.

- Понятно.

Он подошёл к лестнице, где я стоял как вкопанный. Его глаза отражали яркий свет, льющийся от большой потолочной люстры. Ясные, умные глаза. Сейчас в них не было ни следа холода или блеска угрозы, выдающих в нём опасного человека. Миша покачал головой, как будто я не понимал его.

- Это теперь твой дом.

- Отлично, - сказал я, но в моих словах слышались вопросительные нотки.

Миша негромко рассмеялся:

- Всё, что захочешь, абсолютно. Я оформлю его на тебя.

Он взял мою ладонь и вложил в неё ключи.

Застигнутый врасплох его словами, я с изумлением уставился на ключи в своей руке. Мысли в голове проносились с такой скоростью, что я не мог уцепиться хотя бы за одну из них. Это выглядело чересчур заманчиво, чтобы быть правдой. На своём горьком опыте с Тимом я знал, что ничего не даётся просто так.

- Погоди. Когда ты говоришь, что оформишь его на меня, ты имеешь в виду, что я буду его владельцем? Это за то, что я буду с тобой спать?

Он уже развернулся и направился вглубь дома, когда я услышал его слова:

- Нет, большие глазки.

Большие глазки. Он постоянно употреблял это выражение, не зная, что эти два безобидных, на первый взгляд, слова для меня были подобны соли на открытой ране. Я всегда не хотел вспоминать свою последнюю ссору с мамой и её слова: "Будь хорошим мальчиком, большие глазки". Но эти мысли всегда были рядом со мной, кружили вокруг, вспыхивали, как зарницы в темноте. Я так сильно её любил. Думаю, даже больше, чем отца и бабушку. Наверное, единственные в семье сыновья любят мам примерно так.

Причиной нашей ссоры был обычный родительский призыв к порядку, на который я возмутился и пригрозил убежать. Мне осточертели её требования: сделай это, сделай то, убери это, вынеси то. Но я ни разу не исполнил своей угрозы уйти, кроме того, моё ворчание чаще всего просто игнорировалось ею.

В тот день в полдень в школу пришли полицейские, двое неулыбающихся мужчин в форме, вызвали меня и сообщили, что моих родителей сбила машина. Они не сказали, при каких обстоятельствах был совершён наезд. Шансов выжить у них абсолютно не было, а машина скрылась с места преступления. Полицейские сказали, что подозреваемых нет, машину найти не удалось, но я позже слышал, что преступление, скорее всего, совершил какой-то влиятельный человек, и дело просто-напросто замяли. Я похоронил эти воспоминания в промёрзлой земле вместе с родителями и всегда боялся вспоминать обо всём этом. Но каждый год с приближением Рождества моё спящее в груди горе оживало и начинало дышать мне в затылок.

Раньше я был весёлым и жизнерадостным парнем, но смерть родителей сломила меня как спичку и показала, как надо дорожить временем и как быстро оно летит, как часто жизнь подрезает крылья и не даёт второго шанса сказать то, что действительно важно. В моём случае прощение за привычную грубость, которая стала последними моими словами маме.

Секунд двадцать я смотрел туда, куда ушёл Миша, и гадал, что же я пропустил. Где тут подвох? Хотел бы я знать, что творится у него в голове. С усталым вздохом я посмотрел на лестницу, резко оборвал эти мысли и пошёл искать ванную. После зелёного дома это было мне жизненно необходимо.

Встав под горячую воду, я испытал настоящее блаженство, но раны сильно защипало. Закусив губу, я потянулся за одним из имеющихся гелей для душа. Запрокинув голову и закрыв глаза, я позволил струям хлестать себя по лицу и шее. Мозг буквально кипел от напряжения. Успокоиться. Надо успокоиться. Я оценил ситуацию и признал, что перспектива иметь этот дом весьма заманчива.

Усталый, измотанный, я почувствовал, что тело отяжелело, поэтому, быстро вымыв голову и закрыв кран, вышел из кабины. Взяв с вешалки большое пушистое полотенце, я вытерся, надел халат и принялся перед зеркалом яростно расчёсывать волосы.

Рядом с умывальником в стакане была пара запечатанных зубных щёток - всё новое и нетронутое. Меня так и подмывало пошарить в роскошной ванной, но и без этого было понятно, что до нашего появления здесь никто не жил, поэтому я сдержался.

Я как раз собирался начать сушить волосы, но внезапно открылась дверь. Миша с такими же влажными после душа волосами подошёл и встал за моей спиной, накрывая ладонями мои руки. Я наблюдал за ним в зеркале. Нордическая, приятная внешность, которой так подходило его необычное имя. В его жилах, безусловно, текла достойная кровь. Сейчас он выглядел великолепно, одетый в чёрные брюки и белую рубашку, которая облегала его мускулистую фигуру.

- Ты такой красивый, - сказал Миша и прижал меня сильнее.

Его слова мгновенно отразились на моём лице румянцем. Он провёл рукой по моим волосам.

- Такой беззащитный... Это завораживает и в то же время раздражает меня.

Я почувствовал, что по какой-то необъяснимой причине в груди всё сжалось, когда он это произнёс. Этот голод в его глазах был нездоровым, даже токсичным.

Он склонил голову, пальцами стащил край халата, оголил плечо и втянул мой запах, проводя носом по линии шеи, а затем скользнул кончиком языка по коже - от ключицы до мочки уха. Я предательски застонал, а Миша не сдержал смешок.

- Ты никогда не был его, - жаркий шёпот в ухо. - Он заметил огонёк, но ему не хватило мозгов раздуть его в красивое пламя.

Меня пробрала дрожь, и я почувствовал сильное возбуждение. С русским я узнал, как можно кого-то до смерти хотеть. Миша развернул меня к себе лицом, и, будто не замечая моей дрожи, развязал узел на халате. Сбросив его, Миша начал пристально рассматривать моё тело, с плотно сжатыми губами разглядывая каждый сантиметр, а потом взял мои руки и оглядел порезы.

- Дурачок, - усмехнулся он. - Оба раза это было глупо.

Металл в его голосе странным образом сочетался с нежностью. Он говорил так, будто я и правда был ему небезразличен.

- Что именно? - настороженно спросил я.

- Попытки уйти от меня.

Миша потянулся к шкафчику и вытащил антисептическую мазь и бинт. Он молча смазал мне порезы и перебинтовал. Я ахнуть не успел, как его губы прикоснулись к моим и тёплые руки легли на мои бёдра.

Разорвав поцелуй, Миша наклонился и, подняв халат, накинул его на мои плечи. Его глаза лихорадочно блестели, и спокойствие на лице было угрожающе шатким. Я видел, что ему было трудно совладать с собой.

- Твою мать, Кристиан...

Какое-то время Миша глубоко дышал. Потом ласково мне улыбнулся.

- Идём, твой ужин уже привезли.

Спускаясь по лестнице, я почувствовал доносящийся из кухни запах еды.

- Что ты заказал?

- Курицу в винном соусе, жареные овощи и молодой картофель.

Он усадил меня на мягкий стул, а сам, взяв в руки бутылку вина, открыл её и налил в бокал, затем протянув его мне.

- Звучит здорово, - сказал я, пробуя вино и наблюдая, как он раскладывал еду в единственную на столе тарелку. - Ты не будешь есть со мной?

- Я должен уехать на пару часов. Ешь... - улыбнулся он, подавая мне тарелку.

Выглядело вкусно, пахло ещё лучше.

- Завтра я сам приготовлю нам ужин. Ешь!

- Ты умеешь? - искренне удивился я, послушно кладя кусочек курицы в рот.

Вкус был восхитителен.

- Кто научил тебя готовить?

Я увидел, как он нахмурил брови.

- Моя мама. Мне нравилось наблюдать, как она занимается приготовлением блюд. Иногда она даже разрешала мне помочь, а потом, увидев мой интерес, начала учить.

Миша поднял на меня глаза и смотрел пару мгновений. Его серьёзное выражение лица сотрясало всё во мне до глубины души. Он скрестил мускулистые руки на груди. Было видно, как на правой стороне его шеи бился пульс.

- Подойди, - приказал он строго.

Я молча посмотрел в ответ, потом встал со стула, поправил огромный халат и подошёл.

- Я хочу вернуться и застать тебя спящим в кровати наверху, - в голубых глазах блеснул гнев.

Я сжался и затаил дыхание - думаю, испуг на моём лице был очевиден. Он решил, я хочу снова сбежать? Но кто я здесь? Для чего?

Миша внимательно смотрел и молча ждал ответ. Русский погладил меня по щеке, и его взгляд потеплел. Не в силах выдержать его взор, я опустил глаза, потом и вовсе их закрыл. Я чувствовал себя таким... жалким и никчёмным. Эти ощущения так прочно сидели во мне благодаря Тиму. Они сопровождали меня уже так давно: никчёмный, ни на что не годный, недостойный любви.

- Посмотри на меня, - велел Миша.

Я не шелохнулся. Тогда он взял меня за подбородок и поднял мою голову.

- Открой глаза.

Я открыл влажные от слёз глаза.

- Кристиан, обещай мне.

Миша уехал, а я смотрел по телику "Джентльменов" и медленно ел, наслаждаясь фильмом, каждым кусочком курицы и каждым глотком вина. Еды было очень много, и последние куски влезли в меня с большим трудом.

Вдруг, за окном хлопнула дверца машины, и следом раздался стук в дверь. Не звонок домофона, а именно стук в дверь. Я взял пульт и нажал на паузу, подошёл к двери и глянул в глазок. "Чёрт бы её побрал", - подумал я, распахнув дверь и глядя на Ангелику.

- Ты и правда тут, - хмыкнув, сказала девушка, проходя мимо меня в дом. - Как это мило...

Ангелика посмотрела через плечо:

- Я на пару минут. Ты же не против?

Ничего не понимая, я захлопнул дверь и пошёл следом за ней. Девчонка выглядела сногсшибательно: в роскошной чёрной шубе и высоких замшевых сапогах на шпильках, с красивой укладкой и, я был уверен на миллион процентов, с настоящими бриллиантами в золотых серёжках, эффектно сверкнувшими в свете люстры. Сейчас я бы не дал ей семнадцать, наверное, она была всё-таки старше, чем мне показалось вначале.

Твёрдыми шагами девушка прошла в гостиную, каблуки её сапог громко стучали по паркету. Она резко остановилась, развернулась ко мне лицом и, скрестив руки на груди, злобно меня оглядела.

- Так-так... Не знаю, на что ты надеешься, но у тебя ничего не выйдет.

Пристальный взгляд Ангелики напрягал - пора было сказать хоть что-то.

- О чём ты?

Она покачала головой и достала сигарету из крохотной сумочки. Тонкие пальцы с чёрным маникюром поднесли к ней пламя зажигалки - и девчонка томно выпустила дым. Она плавно приблизилась ко мне на пару шагов. "Слишком молода, чтобы изображать из себя роковую женщину", - подумал я.

- Мы оба знаем, о чём. Так что прекрати притворяться. Я ещё не разгадала твоих намерений, но сделаю это. И если ты не в курсе, - хотя это вряд ли, - ты должен знать, чем Миша заработал на этот дом.

Я взглянул на свои руки, которые слегка дрожали. Я бы солгал, если бы сказал, что закрыл глаза на то, чем он занимается.

- Ты временное развлечение, к которому он скоро потеряет интерес, и тогда...

Я напрягся.

- Что ты имеешь в виду?

Она мрачно рассмеялась.

- Тебе не страшно, а? Или жажда хорошей жизни напрочь отбивает инстинкт самосохранения?

Мне не понравился её голос, ставший вдруг слишком высоким. Всё это безошибочно свидетельствовало о её ревности. Это стало очевидно. Но одно я знал теперь наверняка: физического вреда Миша мне не причинит. Правда, испортить жизнь можно по-разному, кроме телесного вреда, есть множество других способов.

Мои губы скривились в усмешке. Эта девица начала меня раздражать. Я посмотрел на неё так, как взрослые смотрят на ребёнка, сморозившего откровенную глупость:

- Если бы ты знала меня получше, ты бы поняла, как это утверждение далеко от истины.

Я повысил тон:

- Неужели ты думаешь, что твоё вторжение сюда и всякого рода намёки испугают меня до такой степени, что я прямо сейчас сделаю ноги?

Ангелика затянулась, её глаза гневно засверкали. Этот гнев сделал её очень хорошенькой: на щеках играл румянец, длинные ресницы дрожали, а свободная рука сжалась в кулак. Она стояла, точно готовая вот-вот кинуться в атаку и вырвать мне сердце.

- У тебя не должно быть причин для беспокойства. Это не было похищением, и это не удержание против воли...

- У нас всё будет по любви.

Ангелика склонила голову набок - очевидно, услышанное её удивило. Тонкая рука швырнула сигарету на пол.

- Ты прав. Я совершенно тебя не знаю, - огрызнулась она и, оттолкнув меня, двинулась к выходу.