Время

За пределами Башни время едва ли идёт.
Возможно, оно даже идёт в обратном направлении. Или вообще никак не идёт.
Неважно.
Теперь для него уже ничего не важно.
Он не знает ни причин, ни последствий. И не хочет знать. Ему просто всё равно.

Зачем она это сделала? Почему он здесь? Можно ли было этого избежать?
А разве это важно?
Разве важно, что происходило в разуме, искажённом точно так же, как сейчас искажается его собственный? Разве важно, какую боль он причинил ей в прошлой жизни? Разве важно, какую злую шутку сыграли с детьми Стены, пристально следящие сотнями глаз?
Разве важно?

Полузадушенные чувства похоронены глубоко внутри. Им не место под давящим лиловым светом.
Чёрные глаза теперь закрыты. Всегда. Им не на что тут смотреть.
Всё равно здесь ничего не меняется.
Кроме него самого. Меняется - каждую секунду, каждый год, а между тем снаружи время идёт совершенно не так.
Ей, наверное, всё ещё девять лет.
А ему...
Он и сам не знает, сколько лет ему.

Иногда что-то воскресает в памяти.
Иногда. Буквально на мгновение. Промелькнёт перед глазами знакомая картинка - и исчезнет, поглощенная пурпурным мерцанием.
Дружелюбно протянутая рука в холодной темноте.
Тихий плеск волн, по которым плывёт оторванная дверь.
Ощущение тяжести топора в руках.
Пустота под ногами и рука в его руке.
Где это всё?
Теперь нигде.
Оно исчезло уже давно - и одновременно совсем недавно.
Возможно, этого ещё не было.
Время в Башне - весьма растяжимое понятие.

Сводит ноги, зябнут пальцы. Жёсткая древесина впивается под колени. Ноют плечи, болит поясница.
Но он не двигается.
Возможно, ему ничто не мешает просто встать и уйти отсюда. Но он не встаёт.
Почему?
А разве кто-то знает?
Уши закладывает, скулы сводит, а на впалых щеках давно отпечатались тёмные дорожки слёз. Где-то на задворках разума отразилось понимание того, как он теперь выглядит. Увидел бы кто - испугался бы.
Но никто не увидит.
Никто не придёт.
Зачем?

В голове неумолимо звучит что-то гипнотизирующее, что-то обманчиво-успокаивающее.
Что-то вроде песни.
Башня точно знает, какими мелодиями усмирять своих жертв. Звуки той шкатулки, надломанный мотив из трёх нот, до сих пор остались в его памяти.
Но эта песня иная.
В ней слышны тихие звуки тикающих часов, будто напоминая о существовании такой вещи, как время. Она успокаивает, подавляет, усыпляет.
И, похоже, её не существует.
Он лишь слышит её у себя в голове. В голове, в которой и так уже звучит слишком много звуков.
Но эта мелодия звучит громче всех.

Он не умеет говорить.
Больше не умеет.
Даже если он всё ещё способен на членораздельную речь, он не может открыть рот. Тонкие губы сомкнуты и больше никогда не разомкнутся.
Говорить всё равно не с кем. И не о чем.
С самим собой тоже поговорить нельзя. Особенно учитывая, что самого себя он потерял уже давно.
Или ещё недавно.

Он знает, что происходит снаружи. К его услугам сотни, тысячи телевизоров по всему Небытию. Они заменяют ему его слепые глаза и глухие уши.
Но ему всё равно.
Он видит знакомые места, но ни разу его сердце не встрепенулось, ни разу не ощутил он укол воспоминаний. Он смотрит на Город, на заливший его серый дождь - и ни одной мысли не звучит в его помертвевшем сознании.

Он сидит.
Он продолжает сидеть, даже когда его тело уже искажено до неузнаваемости.
Что толку? Ведь души в этом теле всё равно уже нет.
Он ничего не помнит.
Не помнит мокрую траву под ногами, чужую тёплую ладонь в своей ладони, хруст сминаемой в кулаке бумаги.
Не помнит даже собственное имя.
Конечно.
Столько времени ведь прошло.

...а сколько?