Внутри
Казалось, прошла вечность.
Хотя... возможно, она действительно прошла. Шестая не могла точно сказать, как именно здесь течёт время.
Она ничего теперь не могла точно сказать. Она даже не была уверена, способна ли она на связную речь.
Но ей было всё равно. В искажённых руках покоилась шкатулка, и она была для девочки всем, чего ей не хватало.
Ей чудилось, будто бы у неё есть дом, тепло огня, любящие родители, будто о ней кто-то заботится. На окраине опустошённого разума Шестой виднелся образ отца, нечёткой высокой фигуры, так непохожей на жуткого Тощего человека. Она даже не была уверена, был ли у неё когда-нибудь отец, но наваждение было слишком уютным, чтобы отогнать его.
Сквозь пелену слёз она почти что видела ласковую мамину руку, тянущуюся, чтобы убрать волосы с её лица. Почти что могла слышать мамин голос - если б не перекрывал его вечный гул в ушах...
Шестая сидела одна, в комнате, наполненной вещами из её прошлого и будущего, и плакала. Днями, неделями ли напролёт - неважно, она сидела и плакала, пока её тело и разум искажались. Она плакала, сломленная, разбитая, а ей виделось, что она счастлива...
Надтреснутая мелодия лилась из шкатулки вновь и вновь, раз за разом. Три отчаянные ноты, потом ещё три, ещё три... простейшая мелодия, но для Шестой она стала вторым я.
Песня закончилась и началась заново. Как всегда. Ничего лишнего, только мелодия и видения воспалённого разума...
И знакомые звуки топора.
Шестая не повернула голову. Незачем. Пусть хоть конец света наступит, она не сдвинется с места. Будет сидеть, слушать шкатулку и снова и снова тонуть в сладких иллюзиях...
Затрещали, ломаясь, доски. Стукнуло древко топора, падая на пол. Кто-то смутно знакомый стоял перед ней.
Он не желает ей зла? Хорошо. Тогда... она с ним поделится! Вот, непонятный знакомый мальчик, можешь тоже подойти и послушать. Тебе сразу станет легко-легко, и не надо ни о чём волноваться, ну же, слушай музыку, она же такая хорошая...
Что ты делаешь?..
Почему ты...
Удар.
Удар топором.
По её шкатулке.
Рушится на глазах светлый, тёплый мир её счастья, тает иллюзия маминого голоса... Шестая горестно кричит, смутно понимая, что крик её совсем не похож на прежний.
Почему он это сделал? Зачем? Она же была счастлива! Она почти расслышала, что говорили ей родители, ещё чуть-чуть - и она бы...
Мысль выскользнула из головы. Там остался лишь всепоглощающий, почти животный гнев. Отомстить неблагодарному мальчишке, и пусть ему будет так же плохо, как ей!
Дальше Шестая опять ничего не соображала. Кровавый туман мести вперемешку со звериной яростью застлал ей глаза.
Очнувшись, она сразу поняла, что в опасности. Стены Башни набухли склизкой плотью, воззрились десятками глаз, и меньше всего на свете Шестой хотелось ощущать их рядом с собой.
Мальчик тоже был рядом, отчаянно жестикулировал ей спасаться. Она больше не злилась на него настолько сильно, но что-то неуловимо-знакомое, жуткое, мелькало на его лице. Присматриваться времени не было, надо было бежать.
И Шестая побежала.
Со всех ног, спотыкаясь о мерзкие бугры плоти, оглохнув от треска ломающихся иллюзий. Видя перед собой выход, призывно сияющий белым светом. Уже почти на свободе...
Точно.
Надо спасти мальчика.
Машинально эта мысль пришла ей в голову. Ощущение было такое, будто раньше, в прошлой жизни, она часто спасала его. Мышечная память подтолкнула девочку, заставив знакомым движением лечь на край обрыва и протянуть ему руку.
Он прыгнул, повис над бездной на её руке... и в белом свете выхода Шестой стало ясно видно его лицо.
Его глаза.
Узкие, неестественно чёрные.
До жути знакомые.
Как ошпаренная, она отдёрнула руку.
Колени подгибаются. Организм, истощённый Башней, отказывается работать. Голова жутко болит, глаза слезятся.
Напротив Шестой стоит полупрозрачная тёмная фигура, так похожая на неё. Фигура поворачивает голову и пристально смотрит на брошюру, лежащую на полу. Отсюда Шестой видна надпись на местном причудливом языке и фото какого-то странного судна.
Фигура тихо испаряется.
А у Шестой зверски урчит в животе.