8 глава

Раздался стук в дверь. Освальд подскочил с кровати и быстро посмотрел в зеркало, заканчивая застегивать пуговицы пиджака. Он почесал подбородок, на котором успела выступить едва заметная щетина, и разочарованно вздохнул. После всего, что случилось за вчерашний день, ему хотелось бы выспаться, отлежаться в постели и привести себя в полный порядок, а затем наконец навестить Бет, но... сама природа этому помешала.

В дверь еще раз постучали, уже более настойчиво, и Освальд, поспешно оглядевшись, схватил с тумбочки кошелек и распахнул дверь. На пороге его ждал Шон. Лицо у него было бледное, во взгляде читалась обеспокоенность. Одет он был не по-привычному опрятно, но Освальд нисколько не удивился этому. Он лишь понимающе покачал головой.

В руке Шон сжимал письмо с аккуратно выведенной подписью: «Шон Лонгер Первый». Освальд стал догадываться, почему вчера, после потасовки в салуне, тот мог был таким печальным и озабоченным. Шон нервно сглотнул, потупил голову в пол и пробормотал:

— В дороге объясню.

Англичанина тронула явная скорбь в голосе Шона. Нельзя сказать, что он редко слышал скорбь в человеческой речи, но именно интонации друга, невероятно вымученные и тоскливые, вызвали у него сочувствие и желание сопереживать.

Шон махнул рукой и, опираясь на новенькую трость, зашагал к лестнице. Освальд пошел за ним, погрузившись в себя. Ему казалось, что за годы работы, состоящей из сплошных убийств, он вконец потерял способность к состраданию. Убивая, он старался не думать о том, с какими людьми сталкивался. Главное — они были преступниками, которых требовалось взять живыми или мертвыми. Такие люди и так подписали себе смертный приговор, когда пошли против закона, поэтому жалеть их не имело смысла. Так, с годами закалившись, он стал все меньше и меньше сожалеть другим. Чего стоит одна только ситуация, когда при нем старый шериф узнал о смерти друга — тогда Освальд чувствовал лишь неловкость и смущение.

Сейчас же всё было иначе. Они шли, и Шон, его добрый друг и надежный товарищ, делился с ним некоторыми подробностями случившегося с отцом. И Освальд вспомнил, какого это — сопереживать по-настоящему. Может, только потому, что Шон был ему близок, а может потому, что и сам Уоррен когда-то потерял отца.

Сложно смириться с утратой близкого человека. Но еще сложнее видеть, как он медленно умирает, и знать, что смерть неизбежна.

Освальд и Шон неторопливым размеренным шагом двигались к станции. Народу на улицах было немного, что давало время на размышления. Но тишина, висевшая в воздухе, была давящей и тяжелой и будто говорила о том, что что-то не так. Англичанин долго не мог сообразить, что именно, но, когда вместе с Шоном уже сел в экипаж, понял: из салуна не доносилась музыка.

— Знаешь, — слегка отстраненно произнес Шон, — уныло все как-то стало. Везде.

— Угу, — ответил Освальд, глядя в никуда. — Пианиста нет.

— Я сегодня заскочил к Марко и заметил это. Было как-то непривычно.

Он вынул из сумки флягу и, как показалось Освальду, вмиг выпил не меньше половины. Затем Шон указал на флягу и, будто оправдываясь, сказал:

— Там вода.

— Я думал, там что-то покрепче. Ром, коньяк... Виски.

— Я сегодня ни капли спиртного выпил. Мой отец — сторонник сухого закона, ты ж знаешь. Он к пойлу относится так же, как к неграм. А сейчас... Не хочется, чтобы его последнее воспоминание обо мне было связано с этой дрянью.

Освальд покосился на друга. Шон, называющий алкоголь дрянью? Скажи он это пару дней назад, англичанин бы сдал его в психиатрическую лечебницу — настолько это было необычно.

Шон долго молчал. Он сидел с закрытыми глазами, обессиленно откинувшись на спинку сидения. В его руках все еще было сжато письмо. Время тянулось мучительно медленно, а в какой-то момент из вовсе будто остановилось. Освальд внимательно изучал пейзаж, открывавшийся из окна экипажа, время от времени поглядывая на друга. Он напрягся, когда тот внезапно наклонился, опершись локтями на колени, и закрыл лицо руками. Англичанин дрогнул и отвернулся.

Смотреть на друга, пребывавшего в таком состоянии, уже было невозможно. Отчаянная тоска переполнила обоих товарищей. Шон убрал руки от лица, и англичанин вдруг встретился с ним взглядом. Во влажных глазах рыжеволосого охотника за головами, перестрелявшего уйму преступников, отражалась такое горе, что Освальду стало не по себе.

Сначала Тацит Уоррен, а сейчас — Шон Лонгер Первый.

Какова гарантия, что за ними в мир иной не отправятся Освальд Уоррен с Шоном Лонгером Вторым?