25 глава

Прячась в лесу от преследователей и выжидая нужный момент для отхода в хижину, Освальд желал только одного: не видеть Шона. Англичанин и так насмотрелся в этот день на многое: на трупы, лужи крови, испуганные лица пассажиров, оторванные конечности Харли... Хоть это и отпечаталось в памяти, но все же осталось в прошлом, а Шон — нет, и его безумный блеск в глазах и пугающая ухмылка не давали Освальду покоя каждый раз, когда тот отрывал взгляд от сырой земли и переводил его на что-то другое — на дерево, на поваленный ствол, на ручей, на заросли кустарника или коней, пощипывающих траву.

Но краем глаза Освальд замечал лицо Шона, утомленное, но удовлетворенное. Рыжеволосый преступник молчал, уставившись куда-то в пустоту и пытаясь отдышаться, однако ухмылка не сползала с его губ, будто застыв на них, а глаза сверкали. Рядом лежали два мешка, почти доверху наполненные награбленным: бумажниками, украшениями, мятыми купюрами и монетами в одном и толстыми свертками банкнот, поблескивающими драгоценностями и успевшими помяться бумагами, накиданными поверх остального, — в другом. Но темные пятна крови на мешках напоминали об убитых, не давая порадоваться богатой добычей.

Третий мешок прижимал к себе до смерти напуганный Эрнест. Округленными глазами он наблюдал за журчащей в ручье водой и качал головой, а губы его шевелились, будто нашептывая:

— Все это кончилось, все это кончилось, все это...

Негр внезапно моргнул, тряхнул головой и поднял взгляд на Освальда. Судорожно сглотнув ком, Эрнест сощурился и тихим, тонущим в журчании воды голосом пробормотал, указывая себе на лоб:

— У тебя тут... кровь.

Освальд вскинул брови и, сняв шляпу, провел пальцем по лбу и убедился — кровь. Он устало подошел к ручью и умылся еще раз, а затем вдохнул свежий лесной воздух, и в памяти вновь вспыхнула картина: разрывающийся на части Харли. Резко выдохнув, он присел на пень и закрыл лицо ладонями, холодными от воды. Сейчас Освальду как никогда требовался человек, способный поддержать и приободрить, отвлечь от ужасных мыслей.

Элизабет, которая своей любовью могла заглушить страх и отвращение, а может, и снять их полностью. Она наверняка думала о нем, надеялась, что он выжил, и не зря — он правда выжил. Но какой ценой? Ценой множества убитых и напуганных. Ради денег. Только ради наживы. Освальду хотелось повернуть время вспять и в тот злополучный момент, когда Шон предлагал ему дело, отказать и не слушать уговоры и обещания, ведь все добытое этим днем не стоило жизней Гэрри, Гарфилда, того неизвестного пассажира, машиниста и кочегара, погибших первыми от взрыва; жизней охранников, умерших, чтобы предотвратить грабеж и исполнить свой долг.

Освальд чувствовал себя чудовищем. Взглянув на свои дрожащие руки, ему представилось, что они по локоть в крови. Но англичанин отогнал эту мысль прочь, пытаясь сконцентрироваться на чем-то ином. Хоть Освальд и был виновен в убийствах, зато не был жесток и не упивался насилием, как Шон. Вот кто настоящий монстр.

«Нет, — сказал себе Освальд. — Не надо думать об ограблении». Любая мысль об этом сводилась к крови и смерти. Англичанин сосредоточился на Элизабет. Сейчас она наверняка читала или гуляла по Олд-Крик, разговаривала с Камиллой или Говардом, обедала или просто лежала на матраце, думая об Освальде. А когда он приедет к ней живым, она встретит его, обнимет, поцелует...

Освальд ощутил на своих губах улыбку. «Да, — продолжал Освальд. — И тогда я буду с ней, забуду ненадолго обо всем плохом и буду счастлив. Буду говорить с любимой о книгах, о лошадях, обо всем, кроме треклятых ограблений, убийств, краж и грехе!». Грех. Давно Освальд не думал о грехе и религии в общем. Он никогда не считал себя религиозным — работа убедила его, что Бога нет, а если и есть, то его не особо интересует жизнь его детей на Земле. И полагаться на него, молить об удаче, успехе или помощи Освальд не считал верным.

И семья англичанина была такой же — отец, мать и единственный оставшийся в живых родственник — дядя. Человек, научивший Освальда стрелять, кататься на лошади, охоте и всему прочему, что англичанин умеет сейчас. Дядя был его наставником, пока Освальд Уоррен окончательно не вырос и не стал охотником за головами.

Сейчас бы ему точно пригодились подбадривающие слова дядюшки. Освальд вспомнил, как дядя трепал его по плечу или голове, взъерошивая волосы, и своим мягким, чуть хриплым голосом говорил: «Ничего, Освальд, не расстраивайся». Или, когда совсем юный Освальд учился стрелять, дядя помогал ему, передавая свои знания и опыт. Освальд хранил в голове это воспоминание долгие годы и, казалось, был готов пронести через всю жизнь вплоть до самой старости.

Освальд никак не мог попасть в мишень — бутылку, поставленную на забор у сарая. Англичанин выстрелил, и отдача была такой сильной, что револьвер едва не вылетел из рук и не врезался мальцу в лицо. Дядя, услышав выстрел, подбежал к Освальду, сощурился и иронически улыбнулся.

— Покажи, как ты стрелял, — сказал он, и Освальд послушался.

Взяв револьвер двумя руками и нацелившись на бутылку, он кивнул дяде, и тот отрицательно покачал головой, а затем подошел к племяннику и стал поправлять. Велев не шевелиться, он заговорил:

— Смотри: ногу выстави чуть вперед, вот так, да. А эту руку согни. Да... — он деловито оглядел Освальда, встал за его спиной и взялся за револьвер, положив мозолистые ладони на руки Освальда. — А теперь вдохни и на счет «три» стреляй. Готов?

Освальд кивнул, и дядюшка продолжил:

— Раз, два, три...

Племянник спустил курок, раздался выстрел, и бутылка разлетелась на мелкие осколки. Освальд завороженно выдохнул и восторженно повернулся к дяде, ожидая похвалы.

— Молодец! — дядя потрепал его по плечу. — Чую, ты станешь прекрасным стрелком, когда будешь крепко держать револьвер.

Освальд откинул голову назад и выдохнул, глядя на окутанное серыми тучами небо сквозь ветви деревьев. И Элизабет, и дядя были далеко, и некому было поддержать и приободрить англичанина. Эрнесту приходилось еще хуже, а на Шона смотреть было противно и страшно. «Нужно взять себя в руки», — приказал себе англичанин и задумчиво посмотрел на негра, размышляя, что сказать, чтобы успокоить и отвлечь от ограбления.

— Эрн, — окликнул его Освальд, и тот вскинул взгляд на друга. — Помнишь наше знакомство?

На лице Эрнеста промелькнуло бледное подобие улыбки, и он уточнил:

— Какое из? Я помню оба.

— Я отчетливо помню только последнее, — признался Освальд. — Может, напомнишь первое?

Англичанин мельком взглянул на Шона. Вид у него был безучастный, а ухмылка будто понемногу сползала с лица. Взгляд был по-прежнему устремлен в пространство: то ли в сторону дерева, то ли куста, то ли севшей на ветку птицы. Освальд отвернулся от Шона и теперь не сводил глаз с Эрнеста, уже начавшего рассказ. Его голос поначалу дрожал, но очень скоро стал звучать уверенно и бойко:

— Было это лет пять назад, как я помню. За меня в Монтэнвиле обещали... Хм, вроде баксов эдак пятьдесят, не больше. Спер много кур и кошельков, обставил кой-кого, обманул группу богачей, и вот результат. Даже сделали плакат с моим личиком, благо с припиской «доставить живым». Ты тогда по чистой случайности узнал про Эрнеста Роббинса, — он усмехнулся. — Я сам видел, как ты срываешь плакат со мной и разглядываешь мое лицо, а затем надписи... Одна из них была с указанием места, где меня в последний раз видели. И тут в моей головушке щелкнуло: «Может, развлечься?»

— И ты отправился туда, — добавил Освальд.

— Именно, Уоррен. Я побежал туда, сел на стул, открыл бутылку виски и стал ждать твоего прибытия. Ты прискакал на удивление быстро. Я, как только заслышал топот копыт, откинул бутылку и изобразил, что рассматриваю себя в отражении окна. Святой Моисей, я до сих пор помню, как ты крикнул мне: «Эрнест Роббинс, вы арестованы». Или что-то в этом роде. И я побежал...

— Ты был тогда очень ловок.

— Почему это «был»? Я и сейчас такой, — улыбнулся Эрнест. — Я рванул через переулки, а затем забрался на крышу... А ты все за мной бежал. Запыхался, но не отступил. Вытащил револьвер и снова заговорил: «Вам бежать некуда».

— А ты спрыгнул с крыши, — сказал Освальд. — Я тогда подумал, что ты хочешь себя убить. Ты был очень убедителен, Эрнест Роббинс.

— Именно. Но ты-то не видел всей картины. Там было деревце. Я ухватился за его ветку и опустился на землю. Когда ты побежал смотреть, где я, я уже перебежал на другой конец улицы и наблюдал...

— Ладно, — вдруг раздался голос Шона, сухой и безэмоциональный. — Поехали в хижину. А вечером отправимся в Олд-Крик.

Не дожидаясь ответа, Шон, опершись на трость, поднялся и потащил мешки к своей лошади, и Освальду с Эрнестом оставалось только следовать за ним.