11 глава

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели жалюзи, разбудил меня раньше обычного. Первым, что я осознала, был вес руки Пейтона на моей талии. Его дыхание было ровным и глубоким, губы чуть тронуты улыбкой во сне. Он выглядел моложе, без привычной маски превосходства.

Осторожно, чтобы не разбудить его, я выбралась из-под его руки и встала с кровати. Одежда валялась на полу, напоминая о страсти прошлой ночи. Я быстро надела свою футболку и шорты, чувствуя странную смесь стыда и ликования.

Когда я повернулась, он уже смотрел на меня. Его глаза были ясными, внимательными.
«Уходишь?»— его голос был хриплым от сна.

«Кто-то должен первым спуститься к завтраку, чтобы не вызывать лишних вопросов», — сказала я, пытаясь звучать практично.

Он кивнул, не отрывая от меня взгляда. «Ты в порядке?»

Вопрос застал меня врасплох. Он заботился не о последствиях, не о том, что подумают другие, а о том, как я себя чувствую.
«Да,— ответила я, и это была правда. — А ты?»

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. «Никогда лучше».

Он встал, и на мгновение мы оказались слишком близко друг к другу. Импульс притянуть его снова был почти непреодолим. Но он отступил первым, нарушив магию момента.
«Встретимся внизу»,— сказал он, и его голос снова стал привычно нейтральным.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как по телу разливается тепло при воспоминании о его прикосновениях. Но в столовой нас уже ждали Ник и Итан. Ник что-то увлеченно рассказывал, размахивая вилкой, а Итан, как обычно, молча слушал.

«А, мышиное семейство в сборе!» — провозгласил Ник, увидев меня. — «Где Пейтон? Обычно он первый спускается, чтобы проконтролировать, не подмешали ли ему яд в овсянку».

«Он... уже встал», — сказала я, садясь на свое место.

В этот момент в столовую вошел Пейтон. Он был безупречно одет, его волосы были уложены, а на лице — привычная маска безразличия. Он бросил на меня быстрый, ничего не значащий взгляд и сел во главе стола.

«Опаздываешь, лидер», — заметил Ник.

«Закрывал пробелы в твоем воспитании», — парировал Пейтон, и Ник фыркнул.

Я наблюдала за ними, за этой привычной динамикой, и понимала, что всё осталось по-старому. И всё изменилось кардинально. Каждое его движение, каждый взгляд были теперь наполнены скрытым смыслом. Когда его нога под столом случайно коснулась моей, по мне пробежала электрическая дрожь.

В школе мы продолжили наш немой спектакль. Он был Пейтоном — принцем «Пандемониума», а я — Николь Рейнольдс, девушкой, которая живет в его доме по странной прихоти судьбы. Но теперь между нами тянулись невидимые нити.

На уроке литературы он проходил мимо моего стола и, делая вид, что поправляет рукав, легонько коснулся моего плеча. Этого мимолетного прикосновения хватило, чтобы у меня перехватило дыхание.

В столовой он сел за свой обычный стол, но его взгляд постоянно возвращался ко мне. Я чувствовала его на себе, как физическое прикосновение.

Это была самая сложная игра в моей жизни — игра в безразличие, когда всё внутри пело от осознания нашей тайны. Каждая улыбка, адресованная кому-то другому, каждый нейтральный комментарий требовали невероятных усилий.

После уроков мы вернулись в особняк. Ник уединился со своими компьютерами, Итан — с книгами. Я пошла в свою комнату, думая, что Пейтон последует их примеру. Но через пятнадцать минут в дверь постучали.

Он вошел без приглашения, закрыл дверь и прислонился к ней.
«Это безумие»,— сказал он тихо.

«Что именно?» — спросила я, хотя прекрасно знала ответ.

«Притворяться, что ничего не было. Притворяться, что я не помню, как ты вздрагиваешь, когда я касаюсь этого места у тебя на шее».

Он подошел ближе, и воздух снова стал густым и сладким.
«Мы не можем...— начала я, но он прервал меня поцелуем, стремительным и требовательным.

«Мы можем, — прошептал он, отрываясь. — Просто никто не должен знать».

На этот раз всё было иначе. Медленнее, осознаннее. Мы исследовали друг друга, как будто пытались запомнить каждую деталь. Его пальцы вырисовывали узоры на моей коже, его губы находили каждую чувствительную точку. Когда мы наконец слились воедино, это было не бегство от реальности, а утверждение чего-то нового, хрупкого и невероятно ценного.

Позже, лежа в постели, он спросил: «Ты сожалеешь?»

Я посмотрела на него, на его распущенные волосы, на уязвимость в глазах, которую он показывал только мне.
«Нет,— ответила я честно. — А ты?»

«Это лучшее безумие в моей жизни», — сказал он, и в его голосе прозвучала такая искренность, что у меня защемило сердце.

Когда он ушел, чтобы никто не заметил его отсутствия, я осталась лежать, глядя в потолок. Мы построили наш собственный мир внутри этого огромного дома, наш тайный сад. И я знала, что это не может длиться вечно. Рано или поздно правда всплывет. Но пока эта тайна была нашей. И в её хрупкости была своя, особая прелесть.

Я улыбнулась в полумрак комнаты. Впервые за долгое время будущее не пугало меня. Оно манило своей непредсказуемостью и обещанием чего-то большего. Чего-то настоящего.