Глава 4.

|CASSIO|

Элиза поправляет бабочку на моей рубашке, пока я раздумываю над тем, как успел стать женихом. Этот месяц пролетел незаметно, и я даже не успел осознать, что скоро буду окольцован.

—У тебя резкий запах геля для бритья, Кассио. Воспользуйся духами, — произносит Элиза, смотря на меня снизу вверх.

Я молча киваю, и получив пару завершающих штрихов по типу смахивания несуществующих пылинок с плеча, наконец делаю пару шагов назад. Я не был удивлен, что именно Элизе доверили подготовить меня перед вылетом.

—И сними кобуру, она ужасно выглядит под этим пиджаком, — кривится она, бегая глазами по мне.

Отрицательно качаю головой. Я не выхожу из дома без оружия, и даже на собственной свадьбе обязан быть на чеку.

Элиза отходит, оценивающе осматривая меня. На ней же струится чёрное платье в пол, тонкие плечи открыты, а светлые волосы собраны в пучок. Удивительно, как она перевоплощается из домашней женщины, что возится с детьми в элегантную леди, как ее называет Андреа. Когда она только появилась в Каморре я сразу понял, что ее место здесь. Хоть она и раздражала меня по поводу и без повода, с годами я настолько привык к ней, что вряд ли могу представить капо без Элизы. Она будто и правда была создана из его ребра.

—Эй, дорогуша, — в комнату врывается Теодоро.

Его рубашка мятая, волосы взъерошены, взгляд слегка хмельной. Пил и спал на кладбище, как всегда.

—Пора ехать, а вы тут модельный показ устроили, — возмущается Теодоро, но Элиза не медлит.

Хватает его за лацкан пиджака, и тянет на себя. Даже со своим маленьким ростом и худобой, у нее это получается.

—Ты мог купить новую рубашку, чтобы не гладить эту, — бурчит Элиза себе под нос, пытаясь привести Теодоро в божеский вид. —Такое ощущение, что у меня четверо детей, а не двое.

Тео бурчит ей что-то в ответ, а я же смотрю на часы. Осталось меньше семи часов, и я стану мужем. Делаю вдох, и отворачиваюсь к окну, пока Элиза возится с внешним видом Тео. Пару недель назад договор с Пятью Семьями был подвержен расторжению. Дероса попытались обвинить меня в неуважении и нарушении правил, но Андреа быстро решил эту проблему. Что удивительно, Симон встал на нашу сторону, когда Доменик захотел вернуть свою дочь домой. Я не уверен, что Мирелле понравится здесь — в Каморре, но думаю, это лучше, чем жизнь с такой семьёй, как Дероса. Не то чтобы я желал эту свадьбу, но причин для отказа у меня не было. Я свободный, ни разу не нарушивший приказы Андреа, спокойный и не приносящий проблем. Идеальное варианта не было, и, наверное, так должно случиться.

—Мальчики, едем, — наконец восклицает Элиза. —Мой любимый муж сходит с ума от ожидания.

—Естественно, ты ведь находишься с самыми горячими мужчинами Каморры наедине, — отвечает Теодоро, и мне правда хочется затолкать ему в глотку собственную бабочку, чтобы он замолчал.

—Боже, — фыркает Элиза. —Поехали уже.

Кортеж из черных автомобилей медленно подходит к свадебному залу. Я сижу на заднем сиденье, глядя в окно, но не испытываю ни волнения, ни радости. Вся эта суета вокруг меня кажется лишней. Единственное, что меня интересует — это скорее закончить эту свадьбу и вернуться в тишину и покой, которые я так ценю.

Когда машина останавливается, я открываю дверь и выхожу на улицу. Солнечный свет ударяет в лицо, но я не чувствую ни тепла, ни холода — просто пустота. Как только я ступаю на землю, замечаю, как люди из Пяти Семей напрягаются, их взгляды становятся настороженными. Они следят за свитой Каморры, явно готовые к любым неожиданностям. Я не обращаю на них внимания; их беспокойство — это их проблемы.

Посматривая по сторонам, я замечаю украшенный сад для церемонии. Цветы ярко распускаются, создавая атмосферу праздника, но мне все это кажется лишь декорацией для спектакля, в котором я не хочу участвовать. Куча фуршетных столов с изобилием закусок и напитков привлекает внимание гостей, но меня это не радует. Я не собираюсь есть или пить, мне просто нужно пройти через эту формальность.

Я с облегчением осознаю, что моя семья не присутствует здесь. Их отсутствие как будто облегчает атмосферу, позволяя мне сосредоточиться на том, что нужно сделать. Я не хочу ни разговоров, ни лишних эмоций. Просто закончить этот день и вернуться к своей привычной жизни — вот что действительно важно для меня сейчас.

—Возьми, —Андреа протягивает мне бархатную коробочку, свободной рукой обвивая талию жены.

Элиза разглядывает здание, пока Тео уже пытается найти себе проблемы.

—Это обручальные кольца, — уточняет Андреа. —Чем быстрее мы все это закончим, тем лучше для нас всех.

Я киваю, принимаю коробку, и убираю ее в карман.

Я встаю неподалеку от ворот, наблюдая за тем, как Андреа с женой и Тео отходят к Беллини, чтобы поговорить. Остальные гости, смеясь и переговариваясь, направляются в сад к фуршету. У меня нет поводов для радости. Шумные праздники всегда вызывали у меня отвращение, но сейчас, когда я вижу эту суету, ненависть нарастает.

Я уже был на многих свадьбах. Каждая из них, как правило, завершается чем-то плохим. В мафии большие мероприятия — это не просто праздники; они привлекают внимание. Враги всегда следят за нами, и я не могу избавиться от мысли, что кто-то из них сейчас наблюдает за этой церемонией. Я чувствую напряжение в воздухе, словно что-то назревает. Неприятное предчувствие сжимает мою грудь.

Шум вокруг меня усиливается — смех, разговоры, музыка. Все эти звуки проникают в меня, но я стараюсь игнорировать их. Я никогда не любил шумные праздники. Они всегда казались мне поверхностными, лишенными смысла и чертовски громкими. Но после того как отец отправил меня в Неаполь на "перевоспитание", я стал ненавидеть их еще больше. Каждый крик, каждый смех напоминает мне о том времени, когда я был вдали от дома, когда мне приходилось испытывать ад на себе.

Я помню те дни в Неаполе слишком отчетливо. Хочется избавиться от этих воспоминаний. Сейчас я просто стою здесь, неподалеку от ворот, молча наблюдая за всем вокруг. Гостям весело, но для меня это всего лишь спектакль. Я чувствую себя чужим среди них, как будто нахожусь на другой планете. Я знаю, что за этой радостью скрываются проблемы и опасности. И в этот момент я понимаю: даже если я не хочу участвовать в этом празднике, я все равно не могу уйти от своей судьбы.

Когда наступает время церемонии, я двигаюсь к арке. Наверное, будь на моем месте другой, он бы восхитился атмосферой, декором и всем, что здесь присутствует. Я же относился ко всему пренебрежительно. Мне просто хотелось поскорее выполнить приказ своего капо. Встав с левой стороны, я завожу руки за спину, и окидываю взглядом гостей. Народу много, некоторых из них я знаю, некоторые просто не запоминающиеся черные пятна. Замечаю, как Оттавио двигается к последнему ряду на нашей стороне, и аккуратно присаживается. Его лицо кажется напряжённым, и я невольно слежу за его взглядом. Он смотрит на противоположный ряд, где сидят двое детей и одна женщина. Присматриваюсь, и узнаю Ренату, единственную и неповторимую внучку Абрамо. Я не знал ее лично, но ходили слухи, что ее муж довольно влиятельный человек в политике. И я продолжаю осматривать всех гостей по очереди, пока не раздается музыка, и гости поворачиваются назад.

Мирелла движется к алтарю, как будто в замедленной съемке, в своем нежном, воздушном платье, которое струится за ней, словно облако. Под руку с отцом, Домеником, она выглядит так, будто попала в ловушку. Он улыбается, и эта улыбка кажется мне зловещей. В то время как его лицо светится радостью, на лице Миреллы читается только страх.

Даже с такого расстояния я вижу, как дрожат ее руки. Она пытается держать их спокойно, но это не удается. Ее взгляд полон ужаса — глаза широко раскрыты, как будто она пытается найти выход из кошмара, который стал реальностью. Никто вокруг не замечает ее страха. Гости улыбаются, смеются, обсуждают наряды и цветы, погруженные в атмосферу праздника. Но я вижу правду — я вижу ее настоящую сущность.

Даже легкая, наигранная улыбка на ее губах не может отвлечь меня от того, что происходит на самом деле. Она словно играет роль, которую ей навязали, и эта игра ей не по душе. Я чувствую, как моё сердце сжимается от боли за нее. Она идет к алтарю, и каждый шаг дается ей с трудом.

Когда Доменик подводит ее к алтарю, я вижу, как она вздыхает, будто пытаясь собраться с силами. Я протягиваю руку, чтобы взять ее ладонь в свою. Она холодная и мокрая от стресса. Прикосновение вызывает у нее рефлекторное сжатие — она словно хочет отстраниться от меня. В этот момент я кидаю предупредительный взгляд на ее отца. Внутри меня бушует ярость. Я желаю убить этого ублюдка за то, что он делает с ней.

Я чувствую, как адреналин наполняет меня. Эта свадьба должна быть для нее радостью, а вместо этого она становится пыткой. Я вижу, как Мирелла пытается собраться с духом, но её глаза все еще полны страха и отчаяния. Я держу её руку крепче, надеясь передать ей хоть каплю уверенности. Но даже это малое прикосновение кажется ей тяжелым бременем.

Когда Мирелла делает шаг вперёд, чтобы подняться на алтарь, я замечаю, как Доменик сжимает ее локоть, и она кривится от боли.

—Руку, — спокойно, но резко говорю я, тем самым напугав Миреллу.

Она думает, что это адресовано ей, и пытается вытащить руку из моей ладони. Я отрицательно качаю головой, и затем смотрю на Доменика.

—Убери руку, — повторяю я, и он усмехается.

—Предпочтешь снова ударить меня на глазах у сотни гостей? — провоцирует меня он, но все же отпускает дочь, и она покачивается от инерции.

Я помогаю ей подняться на алтарь, и поворачиваюсь через плечо.

—В следующий раз я предпочту тебя убить.

В этот же момент я чувствую на себе взгляд голубых глаз. Мирелла стоит в метре от меня, и смотрит так, будто я сделал что-то нереальное. Люди фокусируют внимание на нас, когда я встаю напротив нее, и вижу до жути дрожащие губы и трясущиеся руки.

—Ты чувствуешь себя плохо? — аккуратно спрашиваю я, чтобы не вызвать у нее ещё больший дискомфорт.

Она отрицательно качает головой, переводит взгляд на отца. Пальцами она касается своей ключицы, и хмурится. Я напрягаюсь. От моего наблюдения меня отвлекает священник, появившийся здесь неожиданно. Он начинает свою обычную речь, и пока гости с интересом слушают, я всматриваюсь в тусклые глаза Миреллы. Ее волнистые волосы собраны в небрежный пучок, пара прядей ниспадают по худым щекам.

—Ты прекрасно выглядишь, — констатирую факт я, слегка наклонившись вперёд, чтобы это слышала лишь Мирелла.

Ее губы растягиваются в настоящей улыбке.

—Наверное, ты тоже...

Тут же мимолетная радость в лице тухнет, она отводит взгляд, и снова начинает дрожать. Я замечаю браслет на ее левой руке, который ей слегка великоват. Кажется, ее худоба выглядит ненормальной. Я снова выравниваюсь в спине, чтобы не смущать ее, и жду заветных слов о кольцах. Время будто тянется, я начинаю нервничать от того, как все звуки смешиваются в моей голове.

—Кассио младший Крионе, готовы ли вы взять в жены Миреллу Дероса? — голос позволяет мне выбраться из своих мыслей.

—Да, — не колеблясь отвечаю я.

Мирелле задают похожий вопрос, и она так же положительно отвечает. Когда дело доходит до колец, я быстро вынимаю коробочку из кармана, а затем беру маленькое в руку. Слегка закашляв, Мирелла неуверенно протягивает мне свою руку. Тонкие пальцы дрожат, и я сразу же обвиваю свободной рукой ее запястье.

—С тобой точно все в порядке? — шепотом спрашиваю, Мирелла кивает, и я надеваю кольцо.

Чтобы не заставлять ее напрягаться, сам надеваю свое, и вот, через несколько минут мы расписываемся в документе и становимся официальными супругами. Гул становится громче, когда все начинают хлопать и звенеть бокалами. Мне хочется уйти, избавиться от этого фарса, и видя, как Мирелла жмется, чувствуя себя неуютно, решаю облегчить нам обоим жизнь.

Я аккуратно беру Миреллу за локоть, что при возможности поместился бы в мою ладонь даже в двойном размере, и киваю, агитируя ее наклониться. Прежде чем сделать это, она смотрит в сторону своих родителей, что радостно попивают шампанское в компании неизвестных мне людей.

—Ты хочешь уйти сейчас? — спрашиваю я, и Мирелла вдруг удивлённо вскидывает брови.

—Но свадьба...

—Я собираюсь покинуть это мероприятие, и ты можешь сделать это со мной, — как оказалось, я ещё не самый молчаливый на этом празднике.

Я вижу сомнение на ее лице, затем она снова прижимает ладонь к ключице и хмурится, будто что-то ее беспокоит. На самом деле я мог бы уйти один, и даже Андреа не осудил бы меня, но видя, несколько Дероса запугали собственную дочь, мне просто хочется избавить ее от стресса.

—Нас не накажут за это? — сглотнув, спрашивает Мирелла.

Господи, насколько же она запуганный ребенок.

—Тех, кто когда-то мог это сделать, тебе больше не нужно бояться, — шепчу я, и помогаю ей спуститься с алтаря. —Ты теперь Крионе.

Она только открывает рот, чтобы что-то сказать, как я киваю ей на ворота. Секунда сомнения, а затем она уже ускоряет шаг, и спускает руку к моей ладони. Наши пальцы сплетаются, и я усиливаю хватку, но не чтобы причинить ей боль, а чтобы держать крепче. Мы проходим мимо Андреа, что даже не удивлен моему поступку, а затем и мимо Абрамо и его внуков. Он хочет что-то сказать, но мы торопимся, и уже оказываемся у ворот. Люди Семей перекрывают нам путь, и я чувствую, как рука Миреллы начинает дрожать в моей. Она пятится, снова прикрывает ключицу рукой, и  даже шипит от боли. Я уже интересовался, все ли с ней в порядке, но она категорически не отвечает честно.

Я слегка сгибаю ее руку, заводя себе за спину.

—Отойдите, — кратко и культурно прошу я, но два мужчины лишь ухмыляются.

Я делаю глубокий вдох, и свободной рукой откидываю край пиджака, демонстрируя оружие.

—Я не люблю разговаривать, черт возьми, — все ещё сохраняя спокойствие, говорю я. —Я люблю действовать.

Их лица меняются, но они все ещё не отходят.

—Приказ не выпускать никого до окончания свадьбы.

—Мы уже поженились, — отвечаю я, а затем парни расходятся по две стороны, позволяя нам пройти.

Когда они делал это, их взгляды были прикованы к чему-то или кому-то за моей спиной. Видимо, Беллини отдал приказ, другой причины я не вижу.

Я открываю дверцу автомобиля и помогаю Мирелле сесть внутрь. Она выглядит так, будто только что вырвалась из ловушки, но страх все еще отражается в ее глазах. Я сажусь рядом, и как только водитель трогается с места, сердце начинает биться быстрее. Мы покидаем это место, которое стало для нее настоящим кошмаром, но я вижу, что она все еще не может расслабиться.

Она дрожит, даже когда мы отъезжаем. Внутри меня поднимается волна гнева — за то, что она пережила, за то, что ей пришлось идти к алтарю, когда она этого не хотела.

Пока машина мчится по городу, я достаю телефон и начинаю печатать сообщение Андреа о том, что мы уже возвращаемся в Каморру. «Мы в пути», — пишу я, стараясь сосредоточиться на словах, а не на том, что происходит рядом.

Но вдруг я замечаю, как Мирелла снова сгибается. Её лицо искажается от боли, и она хватает себя за ключицу, как будто кто-то ударил её в живот.

— Мирелла, — произношу я, отрываясь от телефона.

Внутри меня раздается тревога. Она тихо хрипит. Я наклоняюсь ближе, пытаясь понять, что происходит.

— Мне... плохо... — выдыхает она, и её голос звучит так слабо, что я чувствую себя беспомощным.

Я хочу сделать что-то, но не знаю, как помочь. Водитель замечает перемены в атмосфере и ускоряется.

— Что случилось до церемонии? Тебя снова обидел отец?

Она отрицательно машет головой, но я вижу, как её губы побелели от страха. Я не могу отвести взгляд от неё — она вся сжалась в комок напряжения.

—Мирелла, — стараюсь говорить как можно спокойнее, и если бы она не была так запугана, я бы мог силой осмотреть ее, и выяснить причину боли.

Она прижимается к двери, путается в гипюре собственного платья, и я вижу, как слезы катятся по худым щекам.

—Мирелла, скажи мне пожалуйста, что случилось? Что именно у тебя болит? — повторяю я, пристально глядя на нее.

Мирелла делает глубокий вдох, и почти задыхается, пытаясь собрать слова в предложение.

—Татуировка, — слышу я среди всхлипов и хрипов от боли. —Папа вырезал ее.

Мирелла закрывает лицо ладонями, и начинает рыдать, от чего я впадаю в полный ступор.

—Что значит "вырезал"? — ошеломленно спрашиваю я. — На живую?

Мирелла кивает, и продолжает плакать, корчась от боли. Я же пару секунд просто смотрю на нее, и не могу понять, как можно сделать это с ней?

—Где? — довольно агрессивно спрашиваю я, и Мирелла вздрагивает. Я кашляю, и повторяю спокойнее, —где, Мирелла?

Она убирает одну руку от лица, вытирает слезы с щеки тыльной стороной ладони, и показывает куда-то ниже шеи. Ключица. Я резко вспоминаю о семейных татуировках Пяти Семей. У Грации и Виттории я пару раз видел татуировки на спине, обозначающие их семью — Коста, когда они надевали платья с открытой спиной. Видимо, у Дероса они бьют их на ключицах.

—Как давно? — спрашиваю я, ведь если рану не обработать, возможно заражение.

—Позавчера, — хрипло отвечает Мирелла, и снова прячет лицо. —Оно под пластырем, я чувствую запах крови и меня тошнит.

Я ругаюсь матом про себя.

—Ты можешь перетерпеть полет? Я отвезу тебя в больницу, как только мы приземлимся в Нью-Йорке, — говорю я, подминая подол платья, чтобы он позволял мне видеть Миреллу.

Она молча кивает, и прижимается лбом к своим коленям, что подняла достаточно высоко. Я пугал ее, и это не было новостью. После всего, что она пережила, даже самый невинный человек будет казаться ей дьяволом, а я отнюдь не невинный, и даже хуже, чем дьявол.

Весь полет я старался обеспечить Миреллу комфортом, но кроме как дрожать и жаться она ничего не делала. Загнанная, забитая, полностью сломленная девушка сидела пять часов в гребаном самолете и пыталась не плакать от боли и отчаяния. Даже данные мной обезболивающие ей не помогали.

Мы приземляемся в Нью-Йорке, и я уже собираюсь покидать борт, как Мирелла резко белеет, поднимаясь с места.

—Черт, — бросаю я, и подхожу к ней ближе. —Я могу тебя донести, это проблема?

Ее сухие губы почти не двигаются, когда она говорит «да». Я аккуратно наклоняюсь, и подхватываю ее на руки. Ее вес даже не чувствуется. Мирелла расслабляется, и ее глаза начинают потихоньку закрываться.

—Эй, — говорю я, удивляясь тому, как много за сегодня я сказал. —Не отключайся, нельзя.

Она не реагирует, лишь тяжело дышит и хмурится. Мне приходится стать жёстче с ней.

—Мирелла, открой глаза.

Она испуганно их распахивает, и моментально сжимается. Ее плечи напрягаются.

—Я буду задавать вопросы, а ты отвечай, и не смей закрывать глаза, — проговариваю я, спускаясь по трапу.

Ветер обдувает ее платье, оно поднимается к верху, и я вижу, как парни, встречающие нас удивлённо смотрят. Мирелла же кивает на мою просьбу.

—Сколько ты весишь? — начинаю я, двигаясь к своему автомобилю, что подогнали ребята.

—Сто восемь фунтов, — еле выговаривает Мирелла, и правда хочется сказать, что мне жаль.

От груди я жму в два, а то и в три раза больше ее веса. Как можно быть настолько маленькой и худой?

—Хорошо, когда у тебя день рождения? — продолжаю задавать вопросы, и наконец мы собираемся до машины.

Я сажу ее на переднее сидение, поджимаю платье, и пристегиваю, чтобы при высокой скорости ничего не произошло. Быстро сажусь за руль, и вылетаю с посадочной полосы как можно быстрее.

—Какой твой любимый цвет? — говорю я, когда Мирелла уже почти висит головой на ремне безопасности.

—Бежевый и голубой, — невнятно говорит Мирелла, и я кидаю на нее взгляд.

Испарина появилась на лбу.

—Первый день брака, а я уже весь словарный запас истратил, — бурчу себе под нос, и вжимаю педаль газа в пол.

Видеть весь этот ужас, происходящий с Миреллой равно тому, что вернуться в прошлое. Вернуться домой.

Я делаю глоток горячего кофе, его горечь наполняет рот, но не приносит облегчения. Я ставлю стаканчик на скамью рядом с собой и смотрю на часы. Тридцать минут — уже целая вечность. Мирелла всё еще в операционной, и мысли о том, что с ней происходит, терзают меня. Врачи работают над её раной, которая оказалась слишком глубокой.

Взгляд снова возвращается к часам. Я знаю, что Андреа скоро вернется, но время тянется медленно, как будто кто-то специально пытается сделать этот момент бесконечным. Я чувствую, как внутри меня разгорается ярость, которая требует выхода. Хочется поджечь нахрен весь Финикс за то, что Дерос сделал с Миреллой. Как можно так обращаться с собственным ребенком? Как можно предать свою кровь, свою семью? Эти мысли кружат в голове, и я не могу с ними справиться.

Вспоминаю своего отца, как он издевался над Ритой. Сердце сжимается от боли. Я помню, как она плакала, и как я, будучи еще ребенком, чувствовал себя бессильным защитить её. Эти воспоминания накладываются на настоящее, и я вижу в Мирелле ту же уязвимость, ту же боль. Она не заслуживает этого. Она заслуживает лучшего. И я также надеюсь, что ей не пришлось пережить мой главный страх детства.

Я снова подношу стаканчик к губам и делаю еще один глоток. Горячий кофе обжигает язык, но я не чувствую этого. Мои мысли заняты только одним — как сделать так, чтобы она больше никогда не испытывала подобной боли, и не думала, что я могу поступить с ней точно так же.