[9]

У Пети нет уверенности, что он готов к встрече с Лизой, но что уж теперь поделать. Обещание он уже дал, не отказываться же от него теперь задним числом.

Больше всего он боится, что при встрече Лиза начнёт плакать. И слезами немедленно его размягчит, прогнёт и заставит наделать новых ошибок поверх тех, что уже совершены. Почему-то именно это Петя ощущает как главную для себя опасность и мысленно даёт себе обещание: если Лиза начнёт при нём рыдать и добиваться прощения слезами, он немедленно уйдёт, вот и весь разговор.

Но от этого обещания самому себе спокойнее пока отнюдь не становится.

В переписке он просит Лизу отправлять ему сообщения "только по делу". Они состыковывают графики, выбирают время и место встречи – и теперь эта зафиксированная встреча волнует Петю ещё сильнее. В голове он успевает проиграть много разных вариаций предстоящего объяснения, минимум две трети из них – явно попячены из каких-то дешёвых мелодрам, и он всё гадает: что может, что должна сказать Лиза, чтобы всё сломанное срослось обратно? Есть ли такой вариант развития событий вообще?

В глубине души он признаёт, что если бы можно было поместить их обоих во временную петлю, так, чтобы Лиза могла бесконечно подбирать слова, пока не найдёт нужные, – он бы это сделал. Но в реальной жизни временных петель не бывает. Нужно будет находить общий язык с первого раза или расставаться и не мучить уже друг друга.

Они с Лизой договорились встретиться в кафе – не в самом центре города, немного в стороне, там, где меньше посторонних глаз и ушей. И столик выбирают так же, поодаль, практически в углу, стараются уединиться со своим разговором настолько, насколько это возможно. Лиза выглядит, кажется, слегка осунувшейся – или это только кажется? – и уж точно в её лице и во всей фигуре сквозит печаль. Невооружённым глазом видно, что она сожалеет. Но... Петя пока не уверен, хочет ли он тянуть за это сожаление и пытаться на его фундаменте вновь построить что-то более-менее вечное.

– Ну привет, – скованно говорит он, не зная, с чего начать. Лиза кивает и едва поднимает на него глаза.

– Привет, – эхом отзывается она. И осторожно начинает издалека: – Спасибо, что согласился встретиться.

– Давай не будем затягивать, – просит Петя. У него словно нарывающая заноза в сердце, которую хочется скорее вытащить тем или иным способом. Любым уже, если честно. – Кажется, ты собиралась объяснить мне, как так вышло.

Лиза кивает ещё раз. В эти мгновения в ней лишь с трудом можно разглядеть былую лёгкость.

– Я боялась, что так и получится, – расплывчато говорит она. – Но надеялась как-то, не знаю... уж в этот раз сжать себя в кулак и продержаться. Первые дни даже казалось, что получится. А потом... чёрт, не знаю даже, как описать. В общем, сорвало меня. Всегда срывает.

– Это и есть твоё объяснение? Тебя "сорвало"? – уточняет Петя.

– Я ведь говорила тебе, что у меня есть проблема. И, кажется, достаточно ясно давала понять, что эта проблема вечно всё портит, – напоминает Лиза.

– Ну не хочешь же ты сказать, что дело в том, что ты не можешь удержаться, чтобы не дать кому-нибудь! – восклицает Петя. Чуть громче, чем следовало, и, пожалуй, грубее, чем ему хотелось бы – но... неужели Лизины сложности действительно заключаются в этом?

Лиза в ответ смотрит на удивление прямо, ни на миг не отводя глаз, каким бы откровенно неудобным ни был вопрос.

– Ну да, – так же прямо говорит она. – Если упрощать, то, по сути, проблема в этом.

Звучит... ужасно. Петя старается незаметно ущипнуть себя, чтобы увериться, что он не спит и ему не снится какой-то бредовый температурный сон.

– Я не понимаю, – просит он севшим голосом. – Расскажи подробнее, пожалуйста.

Лиза вздыхает в третий раз. Петя ловит себя на том, что зачем-то машинально считает её печально трепещущие вздохи.

– В общем, это что-то вроде болезни, наверное, – говорит она. – Ну, я это болезнью никогда особо не считала, мне нравилось, если честно. Возбуждение это постоянное, круговерть партнёров, все такие разные, со всеми можно разное попробовать, это затягивает, как калейдоскоп. А потом, знаешь, как-то начала задумываться о том, что не хочу до конца жизни бегать куда попало и по рукам ходить. Что хочется постоянного чего-то. И вот тут и выяснилось, что в постоянное я не могу. Что мне любой перерыв... ладно, может не хуже смерти, но проходит очень мучительно. Как будто меня на костёр – нет, как будто у меня внутри костёр, и он прямо жжёт, обугливает всё внутри, настолько, что я постепенно теряю способность думать о чём-либо, кроме этого. Способность рассуждать и выбирать теряю, понимаешь? Мне становится всё равно, с кем и где, лишь бы да.

– Кажется, понимаю, – осторожно соглашается Петя. – Но пока не возьму в толк, при чём тут теперь я. Тебе нужен кто-то, кто будет согласен на такие открытые отношения, разве нет? И это явно не я, меня всего чуть наизнанку не вывернуло, когда я понял, что ты с другим.

Лиза постукивает ногтями по столику – дробный перестук такой же тревожный, как и она сама.

– Тогда слушай дальше, – говорит она с какой-то непонятной, непривычной для неё жёсткостью. – В тот вечер, когда меня сорвало... я думала, как-нибудь быстро это решу и вернусь более-менее в норму, и ты ничего не заметишь даже. Ну нашла себе наскоро одного... кандидата. И... чёрт, у меня так ужасно никогда не было. Я впервые почувствовала, что это абсолютно посторонний человек возится у меня между ног, и противно так...

– Давай без подробностей, пожалуйста, – перебивает Петя. – Ты извини, но слушать эти живописания я совсем не хочу.

– Ладно, без подробностей, – немедленно откликается Лиза. И виновато улыбается: – Если коротко, теперь моя проблема из "всё время хочу" превратилась в "всё время хочу и не могу". У меня не получается. Похоже, ни с кем теперь не получится, кроме тебя.

– Я-то тут при чём? – повторяет Петя. Этим назойливым вопросом ему сверлит мозг, и он наотрез отказывается соображать, почему Лиза до сих пор за него цепляется.

Улыбка Лизы начинает прямо-таки сочиться горечью.

– Похоже, я в тебя влюбилась, – шёпот совсем тихий, очень мягкий, но Петю он режет неожиданно больно – настолько слова Лизы расходятся с поступками.

– Ты? Да ты не дождалась меня всего пару недель! Сбежала к тому, кто первый подвернулся!

– Я старалась! Ты не знаешь, как это невыносимо! Я катать толком не могла, только и думала о том, как мне нутро выкручивает, пока тебя ждала!

– Ты могла бы сказать мне! Хотя бы сказать, Лиза! Мы бы вместе что-нибудь придумали!

– Да неужели? И что бы ты придумал? Разрешил бы мне по быстренькому перепихнуться на стороне? Или бросил бы своё шоу ради меня? Хоть себе-то не ври. Ничего этого бы не было!

Они уже откровенно кричат друг на друга, и лицо Лизы впервые выглядит таким злым. От её былой лёгкости не остаётся и следа, она откровенно взвинченная, и хотя бы в то, что её что-то жжёт и мучает, поверить можно без труда.

– Я не смогу так, Лиза, – возражает Петя, пытаясь окончательно поставить точку в этом споре. – Физически не смогу быть с тобой всё время – и не выдержу постоянно думать о том, хватит ли тебе терпения, дождёшься ли ты меня с очередного турнира или хотя бы с тренировки.

– Я дождусь! – заверяет Лиза немедленно и горячо, почти что испуганно. – Я сделала тебе очень больно? Прости! Я правда думала, что это мой единственный шанс всё сохранить – ненадолго отлучиться так, чтобы и мне успокоится, и ты бы не заметил. Но этого больше не повторится, клянусь!

Её заверения и клятвы царапают до странного легко, почти не производят впечатления. Медленно Петя роняет самые тяжёлые, как камень, слова:

– Лиза, я не думаю, что смогу снова тебе доверять.

– Петенька, постой!

Она пытается поймать ладонями его ладонь, но Петя уже встаёт, уходит из кафе, не обращая внимания на попытки Лизы его окликнуть. У него в голове всё гремит, и в груди всё горит, и это сумбурное объяснение сделало только хуже, добавило откровенно лишних деталей. В памяти снова и снова всплывают отдельные фразы, которые произнесла Лиза, и от некоторых и вовсе начинает тошнить почти физически. Нет-нет, эти отношения не сработали бы снова, ни за что бы не сработали.

Помимо всех этих резанувших фраз Петя старается стереть из памяти полный ужаса взгляд, которым Лиза проводила его бегство.