глава 41
Райден сидел в углу своей камеры, в позе, выражавшей полное саморазрушение. Его тело, обычно собранное и напряжённое, сейчас было обмякшим и бесформенным, словно кости ему больше не были нужны. Он лениво, почти болезненно, наклонил голову к своему левому плечу, где под слоем грубого бинта скрывалась аккуратная, но дьявольски болезненная дыра. Пулю — ту самую, что должна была положить конец всему, — достали. Жизнь, вопреки его отчаянному желанию, продолжилась. Тупое, ноющее жжение в ране было единственным, что напоминало ему, что он ещё не умер, что он всё ещё заперт в этом теле, в этой клетке, в этом кошмаре.
- Лучше бы эта пуля ржавела во мне, и я бы сдох, — прошептал он в гробовую тишину камеры. Его голос был хриплым, лишённым всякой энергии, лишь слабым выдохом отчаяния. Слова повисли в сыром, спертом воздухе, никому не нужные, кроме него самого. Они были его единственной молитвой, обращённой к равнодушным стенам.
Он не вставал с холодного бетонного пола целый день. Солнечные лучи, пробивавшиеся через маленькое зарешеченное окно под самым потолком, медленно проползли по стене, вытянулись в призрачные лучи и наконец исчезли, уступив место сизым сумеркам, а затем и густой, непроглядной ночи. Он наблюдал за этим умиранием света, не чувствуя ни голода, ни жажды. Еда, которую приносил дежурный, так и стояла нетронутой у двери, превращаясь в олицетворение его отказа от мира. Его тело было машиной, работающей на одной лишь агонии.
Из его прикрытых глаз, словно прорвав плотину, из которой, казалось, уже ничего не осталось, потекла одинокая, предательская слеза. Она проложила мокрый путь по щеке, смешалась с пылью и засохшим потом. Он смахнул её резким, раздражённым движением, словно стыдясь этой слабости. Но слабость была вся его сущность теперь.
С тихим стоном, опираясь на холодную стену, он лениво поднялся на ноги. Мускулы заныли от долгой неподвижности. Он подошёл к решётке, схватился за холодные, шершавые прутья пальцами, в которых не осталось силы. Металл впился в ладони, но эта физическая боль была лишь слабым эхом того, что творилось внутри.
— Эй! — крикнул он. Голос сорвался на хрип. Звук был грубым и чужим в этой давящей тишине.
Спустя несколько минут за дверью послышались неспешные, тяжёлые шаги. К камере подошёл дежурный, его лицо, освещённое тусклым светом коридорной лампы, выражало лишь скуку и лёгкое раздражение.
— Чего тебе? — спросил он, безучастно глядя на Райдена сквозь решётку.